Сталкиваемся, ловлю девчонку, чтобы не ударилась спиной о косяк. В её взгляде снова вспыхивают те самые чувства, которых там быть не должно, а в руках до боли знакомый листок.
— Дай сюда, — протягиваю ладонь.
— Ты ей не нужен! Она тебя не любила никогда. Здесь всё-всё написано! Почему ты за ней бегаешь?
— Я тебе сколько раз уже повторял, не лазить по моим вещам? — засовываю руки в карманы и там сжимаю их в кулаки. — Отдай.
— А если я порву его? — перехватывает и надрывает край.
— Ничего не изменится, — стараюсь говорить спокойно с этой маленькой «террористкой».
— Мои чувства к этой женщине не изменятся. Как и к тебе. А вот если ты порвёшь письмо и не прекратишь копаться в моих личных вещах, произойдёт то, от чего, малышка, тебе, скорее всего, будет больно.
— Что? — кусает свои пухлые губы.
— Я в тебе разочаруюсь и перестану верить. Мне бы очень не хотелось этого делать.
— Правда? — взмахивает ресницами.
— Конечно. Я же тебя вроде как в семью принял, поэтому мне тоже будет больно. Мы договорились? — протягиваю раскрытую ладонь.
— Договорились, — Дуня отдаёт мне письмо.
— Умница, — притягиваю её за затылок и целую в лоб, по-отечески, как ребёнка. — Ты все задания сделала, которые я тебе дал?
— Почти.
— Доделывай. Завтра будут новые. Сложнее.
Убираю письмо, достаю чистое полотенце и ухожу в душ. Времени всё меньше. Резко, грубо стираю с себя все посторонние запахи, оставляя на коже лишь собственный и горьковатый имбирно-цитрусовый.
Возвращаюсь к себе в комнату и, раскрыв створки шкафа, усмехаюсь всё ещё одному единственному костюму, висящему в самом углу.
Он здесь для самого особенного случая, а на свидание, пожалуй, подойдёт рубашка. Белая классика, без дебильных галстуков и бабочек. Угольно-чёрные брюки с кожаным ремнём и широкой серебряной пряжкой. Письмо прячу в карман. Со мной поедет. И кольцо… кольцо отправляю туда же.
Дуня глазеет, как я собираюсь. В красивых глазах плещется ревность. Дурёха не понимает, что её острое чувство ещё совсем детское. Скорее всего, подсознательно ей не хочется, чтобы я уходил не конкретно к Ирине, а вообще к кому-то.
Это борьба за внимание одного маленького брошенного родителями ребёнка."
"Застёгиваю пуговицы кроме одной верхней. В рукава простые запонки с чёрным камнем, название которого я вряд ли вспомню. Часы, туфли, одеколон как последний штрих. Провожу ладонью по шее, растирая запах. Расчёсываю влажные волосы и разворачиваюсь к своему сопящему чуду.
— Она не оценит, — фыркает мелочь.
