Во мне тикают часы, которые всё дальше и дальше отдаляют меня от супруги.
Как тебе там без меня? Уверен, что хорошо. Ты обрела покой и умиротворение, а меня оставила жить в этом аду с вечной ноющей невыносимой болью. Это тоже похоже на хроническое заболевание. Жить можно, даже долго, возможно, но с постоянной монотонной болью в груди. Иногда хочется наживую вырезать у себя тот орган, который болит. Но я с каким-то мазохистским удовольствием каждый раз давлю внутри себя на этот нарыв, чтобы стало еще больнее.
Рабочий день, полдень, на стене моего кабинета тикают механические часы.
Слежу за секундной стрелкой, покручивая кольцо на безымянном пальце.
Ты на меня его надела когда-то давно со словом «бесконечно». Я существую, а ты – нет.
Почему ты не сдержала своё слово?
В чем, мать твою, выражается эта бесконечность?!
В моей вечной боли? Я в ней уже захлебнулся.
Можно, конечно, всё решить быстро и красиво. Берёшь ствол, вжимаешь дуло в висок. Зажмуриваешься, нажимаешь на спусковой крючок...
И всё.
Эта реальность выключается.
Только вот не уверен, что встречусь с тобой. Я вообще больше не верю в высшие силы и жизнь после смерти, в какой бы ипостаси она ни протекала.
Бога нет. Там, наверху, только чёрная дыра. А если бы кто-то в самом деле существовал там, он бы не забрал ее у меня и не оставил ребенка сиротой.
Мой сын сирота при живом отце. Потому что я тоже труп. Инвалид, лишённый чувств, любви, сострадания и эмоций. Во мне всё атрофировалось. Меня тоже нет. Звучит ужасно. Сам от этого понимания в шоке, но я не могу ничего дать нашему ребёнку.
Ничего стоящего, что должен дать родитель.
Я просто не могу.
Не могу с ним общаться, не могу порой смотреть на него... Потому что именно он забрал у меня Лену.
Если бы его не существовало, то она бы жила.
Понимаю, что звучит ужасно. И за это мне тоже хочется пустить себе пулю в лоб.
Никак не могу переломить себя и разделить эти чувства. Она пожертвовала собой ради сына, тем самым убив меня.
У него ее волосы, ее черты лица, ее ямочки на щеках и ее запах.
Смотрю на Артема, и меня трясет.
Я бездушный урод.
В первый месяц после смерти Елены я не мог вообще смотреть на сына и находиться с ним в одном помещении. Меня ломало и корёжило."
"И до сих пор корежит от этой деформации. Мне, определённо, нужен психолог. Вот только никому не позволено вскрывать мое гнилое нутро и ковыряться там.
Нет, я немало даю своему сыну. Заботу, уют, финансовые вложения, обеспечение. Всё самое лучшее.
