Что он только что сказал? Мне же не показалось? Это ведь не из жалости? Он действительно так чувствует?
Я надеваю его футболку, толстовку, которая доходит мне почти до колен, заправляю мокрые волосы за уши. Когда же они высохнут, разве не прошло сто лет с тех пор, как я принимала душ дома? Или все закручивается слишком быстро?
Натягиваю носки, которые он мне тоже одолжил. Господи, какой стыд.
Разгильдеев возвращается слишком быстро. Я еще не успела понять, говорил ли он всерьез. И могу ли я ему ответить. И могу ли я ему верить? Он держит в руках небольшую аптечку.
Садится передо мной на колени, обеззараживает рану, и я даже не морщусь. Будто на сегодня хватит боли. Ничего уже не ощущаю. Он вертит мою голову из стороны в сторону, пристально изучает рассеченную бровь.
Говорит:
– Я, конечно, не эксперт, но, кажется, это нужно зашивать. Съездим в травмпункт.
– Нет! – вырывается у меня слишком громко.
– Почему? – спрашивает Кир якобы спокойно.
– Потому что. Нельзя в больницу. Пусть так заживает, там ничего страшного, я же видела.
На самом деле ничего толком я не видела. Но даже если останется шрам, мне плевать. Никуда я не поеду.
– Лана, ты ведешь себя как ребенок.
– Я веду себя, как человек, который не хочет в детский дом, ясно? Вдруг будут спрашивать, откуда это?
– Ну, скажешь, упала, – огрызается он и швыряет грязную ватку в угол комнаты.
– Я несовершеннолетняя, вдруг они обязаны родителям сообщить или в ПДН?
– Мы с парнями были в травме, и не один раз. Никто никуда не сообщал.
– Так вы и на учете не стояли.
Нет. Я сказала, что никуда не поеду. Все.
Гильдия сдается:
– Ладно. Дай хоть пластырем стяну.
Он старательно заклеивает рану, сводя края вместе. Его лицо слишком близко, я смущаюсь и опускаю взгляд. Любит. Такое простое слово, а так оглушительно звучит. Не помню, когда мне его говорили последний раз. Наверное, говорили же когда-то? Может, в самом начале, когда была маленькая?
– Сейчас принесу чай. Посидишь?"
"Я киваю. Встаю, чтобы оглядеться. Я была здесь два раза, но недолго.
Мне очень нравится комната Кирилла. Такая пацанская и очень атмосферная. Больше всего я обожаю пробковую доску, на которую приколота всякая ерунда. Его фотографии с парнями, пара картинок, какие-то фантики, записка от мамы: «Опять спал одетый, ты что, бомж?!». Мой портрет, который нарисовал Тоха. А это что-то новенькое. Тут фотография, которую я даже не помню, как делали. Просто не видела этого момента. Снимал, похоже, Малой, он в кадре крупнее всего.
