Ну, и этот ореол парашютно-воздушный – он всегда парней привлекал. Поклонников вокруг меня всегда – ты что! – выбирай не хочу…
Я, конечно, была ему страшно благодарна! Подошла после прыжков, бубню что-то типа: «Спасибо вам, Сан-Петрович… если б не вы, Сан-Петрович…»
А он, передразнивая:
– Сан-Петрович, Сан-Петрович!.. Да просто Санёк. Я, может, всего-то лет на пять тебя старше!
И вдруг улыбнулся – да так ярко, так чудесно! Бывает, знаешь, на мрачноватом от природы лице вспыхнет такая вот внезапная улыбка, как раскрывшийся в небе парашют, и ты уже не в силах отойти на шаг от этого человека, и тебе уже по фигу – какой там у него рост или, скажем, ай кью.
Я в ту минуту просто оторопела.
– Вот это да, – говорю. – Куда ж ты такую улыбку до сих пор прятал! Это ж обалденный козырь!
Он покраснел, как тринадцатилетний пацан, буркнул:
– Какой еще козырь…
– Да вот, улыбочку предъявил и срубил за раз всех на свете баб!
Ну, тут вижу: мой суровый инструктор аж с лица спал.
Глянул мне прямо в глаза, скулы обветренные покраснели, желваки пляшут:
– Каких, к примеру, баб?
– К примеру, меня, – говорю.
Ну, вот.
И больше из того дня я мало что помню – один только безумный бег, как будто мы могли не успеть друг к другу. Он был очень прямой человек, мой Санёк, понимаешь? Беззащитно прямой. Никогда ничего не просчитывал, не берегся, в отношениях с людьми – никакой стратегии, только прямая речь и обнаженное сердце. Там же, не сходя с места, сказал: «Подыхаю, люблю тебя, люблю – давно!» Вот и все.
Помню только, как не заводился его старый «москвичок» и как стояли мы на шоссе, сцепившись руками, так и голосовали, вскидывая обе руки с переплетенными пальцами. И наконец – не помню кто – нас подбросил до города, и мы еще куда-то ехали-ехали на Бессарабку, отпирали ключом дверь коммуналки, где отсутствовал, дай ему бог здоровья, приятель, с которым Санёк снимал комнату напополам…
А вот что отлично помню – так это руки его, моего любимого; его благодарные горячие руки, в которых я взлетала и опускалась, и парила… парила… парила – уже навсегда…
6"
"…Прости, что не писала.
Бывает: накатывает на меня хандра, так что даже звоню на работу и отпрашиваюсь на день. И тогда просто валяюсь, курю, просматриваю старые фотографии… Даю себе крохотный вздох. Ничего, думаю, и не из такого выползала. И точно, выползала же: «Их бин фон айзен».
Ну, так я о Мэри.
