Он слегка попятился, пустился в объяснения и оправдания – да нет, говорит, все не так, мои слова вырваны из контекста; вот недавно я принимал в Ватикане испанскую пару, женщину и ее супруга, тоже бывшего прежде женщиной. Явились они с жалобой: приходской священник не желает их исповедовать, а сталкиваясь на улице, издали кричит, что они будут гореть в адском огне. «Кто я такой, чтобы их судить?» – сказал, мол, понтифик, загнанный в угол. И добавил, что нужно учитывать гормональные сбои в организме и в каждом случае поступать «согласно Божьему милосердию в сердце.
Ибо когда перед Иисусом предстает гомосексуал, Христос не говорит ему “убирайся”».
Нет, я понимаю: старик с Иисусом знаком гораздо ближе, чем я или ты, но чтобы так смело и убежденно излагать мнение парня, который за две тысячи лет до гендерных карнавалов корчился на кресте «за грехи человечества», – это надо иметь определенную корпоративную дерзость, а? И еще я думаю о том испанском парне, что когда-то выпростался из естества женщины, а теперь непременно желает исповедаться, то есть припасть к тому самому Богу, против которого восстал.
Зачем же к нему припадать, спрошу я кротко, если, он сука безрукая, в твоем случае так напортачил?
Да, боюсь возвращаться к проклятой теме. Потому что…
Потому что Мэри вдруг и сам позвонил и трепещущим голосом (в салоне опять полно было народу, колготня, щебетня, клиентки одна на другой, но я по интонации определила: свершилось! – такой, знаешь, торжествующий полуобморок) объявил, что он «уже один из нас» и скоро придет показаться.
У меня почему-то в глазах потемнело, я даже на стул опустилась. Хотела сказать: «Не приходи!» – но не сказала. В конце-то концов, кто я ему такая, чтобы сцены устраивать, да еще после всего, что он над собой сотворил.
Прошло дня три, и где-то в полдень открывается входная дверь…
Наша Васанта, которая вечно берется чинить испорченные приборы, сидела на корточках, возилась с поломанным принтером. Я успела нагнуться и подать ей знак, чтобы она держала себя в руках.
Впрочем, когда он вошел, я ни капельки не удивилась: именно таким я его себе и представляла, такой вот Хайкой-Балалайкой. На голове парик, как у мамаши религиозного семейства из Бруклина, а все остальное без изменений. Та же куртка, та же махристая шаль. Он близоруко щурился, обводя взглядом присутствующих, и у Ольги – та рядом оказалась – робко поинтересовался, где может меня увидеть. Понимаешь ли, он меня, с понтом, не узнал, как будто это я сменила пол, а не он.
