А ведь она по-настоящему талантлива, уж ему ли, выросшему в семье художника, этого не понимать! Во всем, что происходит с Ларисой, виноват он сам, и незачем устраивать ей сцены и требовать объяснений. Факт налицо, и этого достаточно. Тем более сейчас имеет место быть очередной период «этого», так что все объяснения и выяснения заранее обречены на провал.
– Валерий Станиславович, – голос секретаря вывел его из задумчивости, – пришла ваша жена.
– Да, конечно, – невнятно пробормотал Риттер и тут же встряхнулся и взял себя в руки.
– Пусть войдет.
И это тоже было обычным в период поглощения таблеток. Лариса ни с того ни с сего являлась к нему в офис, заявляла, что жутко голодна, и требовала, чтобы муж немедленно все бросил и вел ее в ближайший ресторан. Иногда он не мог отлучиться, и тогда еду из ресторана приносили прямо ему в кабинет. Лариса ела жадно и быстро, после чего немедленно засыпала здесь же, в кресле, свернувшись калачиком. В таких случаях Риттер объяснял секретарю, что его жена работала всю ночь напролет (хотя на самом деле уже несколько дней даже не прикасалась к кистям и краскам), забывая поесть и отдохнуть, страшно оголодала и устала, и вот… Все с пониманием относились к причудам художественной натуры жены босса, и никто ничего плохого до сих пор не заподозрил.
Тем более спала молодая женщина крепко, и ее присутствие в кабинете шефа работе фирмы не мешало, можно было заходить и решать вопросы, даже не понижая голоса. Единственное ограничение состояло в том, что Риттер не мог никуда уехать, пока Лара не проснется, но с этим он как-то справлялся.
Ни за что не хотел бы он, чтобы в его отсутствие жена проснулась и вступила в неконтролируемый контакт с кем-то из его сотрудников. Ее неадекватность тут же будет замечена, сначала поползут слухи, за ними последуют вопросы, почему он ничего не предпринимает и не занимается лечением Ларисы. Ответ на этот вопрос знают только мать и сестра Анита, больше ни с кем Риттер проблему обсуждать не собирался.
Жена ворвалась в кабинет – как на крыльях влетела.
На лице улыбка, а глаза какие-то мертвые, ни мысли в них, ни нормального человеческого чувства. Одна тупая, как казалось Риттеру – животная, готовность радоваться всему подряд и всех подряд любить.
– Ой, Лерочка, золотиночка моя, – защебетала она прямо с порога, стаскивая мокрую от дождя куртку, – я так есть хочу – прямо не могу! А на улице такой дождь, это что-то невозможное! Ты меня покормишь, Лерусик? Только здесь, ладно? Я вся вымокла.
