На противоположной от особняка стороне озера стоял белый павильон, выстроенный в стиле классицизма, столь популярном в восемнадцатом веке. Он походил на призрак во тьме, незанавешенные окна смотрели черными глазницами.
Ширли почувствовала, как бешено забилось в груди сердце. Павильон, поджидавший ее среди деревьев, выглядел таким заброшенным и одновременно – пугающим. Больше всего на свете ей хотелось в этот миг отойти от него на цыпочках как можно дальше; и на протяжении нескольких минут она стояла в тени деревьев, глядя на погруженное в зловещую тишину здание и борясь с самыми дурными предчувствиями.
"
"Стояла так тихо и неподвижно, что биение собственного сердца казалось просто оглушительным. Где-то невдалеке раздался крик фазана, он словно разорвал эту давящую тишину, потом девушка услышала треск перьев. Она вздрогнула от неожиданности, потом замерла и снова стала прислушиваться. Птица, судя по всему, улетела, до нее снова не доносилось ни звука. Наверное, решила Ширли, фазана спугнула лиса.
Она достала из кармана пистолет, взвела курок. Щелчок затвора немного успокоил ее; Ширли сняла оружие с предохранителя и медленно направилась к павильону.
Дверь была не заперта; ручка резко скрипнула, когда она надавила на нее. Ширли вошла внутрь и привалилась спиной к стене у двери. Через некоторое время, убедившись, что в павильоне нет ни единой живой души, о чем говорила царившая здесь мертвая тишина, она достала из кармана фонарик и включила его.
Павильон был действительно пуст.
Здесь стояли садовая мебель, плетеные кресла и столик, на креслах – подушки радостных пестрых расцветок. Луч света от фонаря медленно двигался по помещению, высвечивая каждый уголок. Ширли затворила за собой дверь, заставила себя сесть в одно из кресел, выключила фонарик.
Понемногу глаза привыкли к темноте, и она стала различать предметы в комнате. Чувство тревоги, испытанное совсем недавно, и инстинкт самосохранения заставили ее придвинуть свое кресло вплотную к стене.
Кругом серели во тьме высокие продолговатые окна. Она пыталась убедить себя, что никто не сможет видеть ее снаружи.
Потом вдруг услышала тиканье своих наручных часов, отвернула рукав, взглянула на циферблат. Светящиеся стрелки показывали двадцать минут седьмого; Коллинз опаздывал. Тут она вдруг испугалась – что, если он затеял какую-то свою игру? Ширли плотно сжала губы; снова начала прислушиваться – в надежде услышать звук приближающихся шагов.
