Передалось по наследству, – сипло произнесла Маруся, с трудом выталкивая слова из внезапно пересохшего горла.
– У тебя замечательные предки, – пробормотал Рустам, мягко скользя крупными ладонями по тонким лодыжкам, подбираясь к коленям.
Маруся лежала на спине, рассматривая молодого мужчину, который, к ее огромному стыду, целовал ей ноги.
Это просто… Уму непостижимо. Нереально. И нравится до умопомрачения. И стыдно от того, что он так делает.
Ладно бы руки, живот, на худой конец. А тут – ноги!
Но Рустам делал это с таким наслаждением, уделяя внимание каждому пальчику на ее стопе тридцать шестого размера, что Маруся не посмела возразить.
– Твой отец тоже ничего, – ответила Маруся комплементом, прекрасно помня сурового и строго мужчину, которого видела раза четыре за все время.
– Угу, только тебя я с ним не оставлю в одной комнате без свидетелей, – обронил Нагашев.
Маруся обиделась. Нет, ну она, конечно, не аристократка, но и хрюкать в приличном обществе не стала бы.
А Рустам будто прочел ее обиду, пояснил, не прекращая исследовать все линии ее ног, аккуратно подбираясь к коленям.
– Бабник он. Когда мать умерла, будто сорвался, – пробормотал Рустам.
Маруся замерла. Не шевелилась. Следила за каждым движением Нагашева.
– И ты тоже бабник? – тихонько спросила девушка.
Эта мысль корежила душу девушке. Весь внутренний мир Маруси Завериной восставал, протестовал, стремился заявить права на Рустама. Чтобы только на нее он смотрел вот так, как сейчас. Чтобы только ее целовал.
Чтобы только ей одной улыбался своей широкой открытой улыбкой.
А Рус обхватил девчонку за талию и подтянул еще ближе. Футболка сбилась, открывая плоский живот.
– Я, Маруся, со всеми потрохами твой, – выдохнул Рустам, вновь вернулся к жадным, коротким поцелуям совершенного тела. – А будешь сомневаться, прикую тебя к себе наручниками.
Глава 25
– Правда? – улыбнулась девушка, ее карие глаза затянула прозрачная пелена.
Но Рустам уже не боялся, что ей больно или страшно. Ведь говорила, что плачет от счастья.
– Наручники показать? – хмыкнул Рус и заскользил пальцами по бедрам, нырнул под футболку, накрыл пышную грудь, не стесненную тканью лифчика.
Русу нравилось, как ладно она помещается в его руках. И как острые вершинки легко трутся по грубоватой коже ладоней.
– Я не про это! – вспыхнула девчонка. – Ты, правда, только мой?"
"Нагашев шумно выдохнул. Он уже стянул одежду, которая мешала ему любоваться совершенным телом своей девчонки.
