Лошади рвались, как бешеные, прямо со старта. Но Буревей и его наездник не оставили другим ни малейшего шанса.
Когда Френсису вручали кубок, я не отрываясь смотрела на Конвея. Его глаза светились ярчайшим голубым светом. Муж не выпускал моей руки.
Эпилог. В мастерской
Когда дом засыпал, то просыпалась… Нет, не мафия и не древнейшая сущность моего мужа, — точнее, не только она — но и его неистребимая потребность творить.
Я сидела на стуле у камина и позировала. Чтобы быть уверенным, что я не мерзну, супруг добавил в мастерскую небольшой очаг.
На ноги мне обязательно набрасывался плед. А спинку стула набили ватой так плотно, что он почти превратился в кресло.
Позировать разрешалось не более двадцати минут за вечер — иначе Ее Светлость, не слава Бездне, утомится.
Конвей отличался постоянством. Он рисовал меня каждую ночь. И никогда не завершал портрет. Втайне от него я иногда поглядывала на холст по утрам, после того как мэр отбывал в правление.
С полотна на меня смотрели то рассыпанные по небу далекие звезды, то бабочка с тончайшими крылышками, порхающая над огнем.
Один раз у него получился невероятный по красоте цветок, с лепестка которого свешивалась капля росы.
А еще он любил изображать небывалые миры с поразительным буйством красок. Что это было? Видел ли он что-то подобное в своих снах? Путешествовал ли там, или он, действительно, рисовал все это, глядя на мою округлившуюся фигурку, едва прикрытую атласной сорочкой?
Мадам Лея стала добрым ангелом нашего дома. Нижнее и ночное белье я покупала только у нее.
Из-под полуопущенных ресниц я наблюдала за обнаженным Тэнгиром, который дефилировал по мастерской в черном шелковом халате. Мужском, разумеется, но он не доходил ему до середины бедра и был элегантно распахнут."
"В одной руке муж держал кисть, а в другой — небольшой отрез ткани для того, чтобы ее протирать. Еще пара расчетливых мазков, которые только выглядели небрежно.
Напряжение в мастерской нарастало. Кто из нас не выдержит первым? Правая нога, на которую я опиралась, уже затекла.
В животе разливалось знакомое тепло. Тем не менее, я не торопилась окликнуть Минотавра. Вдруг это томление само пройдет… Я ведь еще могу переключиться. Достаточно, например, посчитать, на сколько персон подготовить обед, приуроченный к заседанию поэтического клуба в «Лепестках».
— Лилия, — пророкотал он, хотя в этом имени нет ни одной твердой согласной. — Ты, я вижу, устала. Пойдем. Дорогая.
— Нет, что ты. Еще десять минут у нас есть.
