Его не могли закрыть деревья. Я не пускала дядю Жору, ему нельзя волноваться, но в итоге он меня обругал и ушел туда. А я не смогла, страшно было очень.
– Там уже оцепление стояло, – сказал Шаталов. – Меня не пускали, хотя я директор ЦПКО. Потом офицер узнал, разрешил пройти. Ничего, будем мужаться. За эти годы мы повидали немалое количество смертей, хотя находимся не на фронте. Как же хочется развеяться, про все забыть, уехать на пару дней в Ложок.
– Куда? – не понял Осокин.
Антонина вздрогнула, быстро глянула на дядю.
– Ах, Ложок, – сказал тот. – Это поселок за пределами городской черты, там находится совхоз «Первомайский», мимо ходит пригородный автобус. У нас есть дом в поселке. Язык не повернется назвать его дачей. Теперь там все запущено. До войны мы ездили в Ложок по выходным, купались, принимали гостей, жарили шашлыки. Сейчас почти не ездим. В прошлом году посадили картошку, капусту, а когда приехали, увидели пустые грядки. Воры все выкопали. Мы даже в милицию не обращались.
Все равно не найдут. А если найдут, сядут люди на десять лет за то, что голодные были.
– Понятно. Скажите, Георгий Иванович, Навроцкий приходил к вам вчера? Я столкнулся с ним на улице.
– Приходил, вы правы. Как раз после вашего ухода. Но он и позавчера приходил, и третьего дня. Жаловался, что могут клуб закрыть. Спрашивал, что делать. Ерунда это, никто не будет закрывать клуб, уж я-то точно знаю. Не думает Борис Аркадьевич, а анализирует сплетни. Нет глупцов в нашем руководстве, понимают люди, насколько этот клуб нужен населению в такое трудное время.
– А вы из дома никуда не выходили после полуночи? Или вы, Антонина Викторовна?
Девушка вздрогнула, подняла голову и сказала:
– Боже упаси, почему вы спрашиваете, Иван Сергеевич? Мне хватило той прогулки, когда меня чуть не ограбили.
– Что вы, мы никуда не выходили, – подтвердил Шаталов. – Подождите, а почему вы спрашиваете? – Георгий Иванович насупился, в его затуманенных глазах мелькнула тревога. Родственники переглянулись.
– Все в порядке, – заявил Осокин. – Хорошо, что не выходили. Не буду вас задерживать, вам пора на работу. Еще раз приношу свои соболезнования. Антонина Викторовна, не проводите меня до двери?
Ее жалобные глаза прочно запали ему в душу. Он прикоснулся к ее руке, чтобы приободрить. Кожа девушки была мягкой, прохладной.
К девяти утра из госпиталя прибыл Одинцов, доложил, что старший лейтенант Иващенко находится где угодно, но не при смерти.
