Через минуту я потянулся за сигаретами. Они уже высохли, и спички то;е. Мы закурили, втянули дым. Очень славно.
— Ну как, теперь тебе лучше?
— Да, gracias. Было очень холодно, очень голодный.
— Тебя все еще беспокоит sacrilegio?
— Нет, теперь нет.
— На самом деле никакого sacrilegio тут нет. Ты это понимаешь?
— Да. Очень плохо.
— Ничего плохого. Это же Casa de Dios. Сюда может зайти любой и будет желанным гостем. Ты же видела в церкви burros, разве нет? Ну а машина чем отличается? Ничем. И дверь пришлось ломать только потому, что не было ключей.
Я же сделал все аккуратно, с уважением, разве нет? Ты ведь видела, как я преклоняю колено всякий раз…
— Прекло… что?
— Ну, кланяюсь перед распятием.
— Да, конечно.
— Так что нет тут никакого sacrilegio. И расстраиваться нечего. Не беспокойся, я-то знаю. Знаю об этом не меньше тебя. Даже наверняка больше.
— Очень плохой sacrilegio. Но я молиться. И скоро исповедаться. Исповедаться padre. И тогда — absolucion. Не будет больше плохо.
Было уже около одиннадцати.
Дождь не переставал — то затихал, то припускал еще сильней. Гром и молнии тоже. Наверное, с моря над всеми этими каньонами прокатились три или четыре грозы, они налетали на нас и бушевали, а потом уносились дальше. Вот сейчас разразилась еще одна. Хуана начала вести себя так же, как и в машине: задерживала дыхание, потом через секунду-две говорила, но так тихо, что, казалось, слышно биение ее сердца. Я решил, что дело тут не только в sacrilegio. Гроза — вот что пугает ее.
— Боишься молний?
— Нет.
Truno[42], очень плохо.
Пожалуй, нет смысла объяснять ей, что главное — это молнии, а гром всего лишь звук. Я и пытаться даже не стал.
— А ты попробуй спеть. Всегда помогает. «La Sandunga» знаешь?
— Да. Очень красивая.
— Тогда спой, а я буду mariachi."
"Я забарабанил по скамейке и зашаркал по полу ногой, отбивая ритм. Она уже открыла было рот, но тут грянул такой громовой раскат, что она сейчас же оставила эту затею.
— На улице моя не страшно. Моя даже любит. Очень красиво.
— Тут ты не оригинальна. Многим нравится.
— Дома, с мама, тоже не страшно.
— Ну так считай, что мы если не дома, то почти что на улице.
— Здесь моя очень страшно, очень. Я думать о sacrilegio, о много вещах. Моя чувствовать очень плохо.
Упрекать ее было особенно не в чем, место, подобное этому, веселым не назовешь. Я понимал ее чувства. Мне и самому было немножко… ну не по себе, что ли…
— Тут хоть сухо. Хотя бы местами.
Сверкнула молния, и я обнял ее.
