– А они не станут меня ненавидеть за то, что я им мяса не дала? – озабоченно спросила Юля.
– Не станут. Они привыкли. Это обычное дело: они просят мяса, а им не дают.
– Как у тебя сердце не разрывается, – вздохнула она, прислушиваясь к доносящимся из-за двери звукам.
– Я тоже привык.
– Ты жестокий.
– Нет, просто я хочу, чтобы мои звери были здоровыми.
– А если они не хотят быть здоровыми? Если они хотят быть счастливыми, и для этого им нужно есть мясо?
– Юль, я тоже хочу быть счастливым, и человек не может быть счастливым, если его животные болеют.
– А может, им нравится болеть. Они хотят есть мясо и болеть. А ты не спрашиваешь, чего они хотят, ты решаешь за них, таким образом, ты устраиваешь собственное счастье за счет своих котов, – сделала она вывод. – Нехорошо.
– Нехорошо, – согласился я. – Но я не знаю, как по-другому.
– И я не знаю, – призналась она. – Но я подумаю. Может, что-нибудь придумаю.
Я чистил картошку и думал о том, что ни с одной девушкой я не обсуждал проблемы счастья моих котов, потому что им это не было интересно.
А с Юлей обсуждаю. И это делает меня таким счастливым, что невозможно передать.
* * *Вячеслав Антонович Ситников знал, что все идет к концу. Он слабо разбирался в медицине и не очень понимал, что означают все эти бесконечные капельницы, переливание крови, искусственная вентиляция легких, температура, которую никак не удается сбить. Но он услышал, что говорили врачи у него в палате, когда думали, что он спит. Он действительно спал, но потом проснулся и лежал, не открывая глаз, а они не заметили.
Теперь он знал точно, что все их усилия ни к чему не привели, процесс инфицирования продолжается, остановить его не удалось даже двумя повторными операциями, и ему осталось жить два-три дня. Если очень повезет – то четыре-пять, но не больше.
Каждый день приходит следователь и задает одни и те же вопросы: что произошло, почему Подрезкова в него стреляла. Ситников молчит, на вопросы не отвечает, потому что сказать правду он не может, а лгать боится, не знает, что говорила следователю Олеся.
Да, он ошибся в ней, она не такая, какой он ее себе представлял, какую он любил, но ведь есть сын, и он не должен знать правду. И договориться с Олесей ему не удается. Они с Гришей проводят в больнице целые дни, сидят то у него в палате, то в коридоре, но стоит ей или сыну войти в палату – тут же следом входит кто-то из милицейских и стоит столбом. Слова не скажешь так, чтобы он не слышал.
