Софья резала капусту на щи, сидя за широким деревянным столом, а мысли её бродили далеко отсюда и были такими тяжёлыми, что и троим не поднять бы их. Словно каменную глыбу взвалили ей на плечи, и не было мочи держать её, так и хотелось поддаться, перестать бороться и упасть ничком, чтобы придавила она тебя окончательно, и не страдать больше, не мучиться.
– За что же мне это всё? – беззвучно шептала она, – Не могу больше, не могу.
В избу вошёл дед Матвей.
– Ты чего там бормочешь? Молишься что ли, внуча? – спросил он, прислушавшись.
Софья вздрогнула, она и не заметила его прихода, настолько погрузилась в свои мысли.
– Нет, дедушка, я так…
– Обед варишь?
– Варю.
– Чем потчевать нынче станешь, умница ты моя?
– Щами, дедушка.
– Вот и славно, – дед Матвей подсел поближе, заглянул Софье в глаза:
– Ты не захворала ли, Софьюшка? Что-то ты сама не своя сделалась.
– Всё хорошо, дедушка.
Дед Матвей покачал головой, вздохнул:
– Ну, я пойду, поработаю ещё, пока обед не сготовился…
Прошло несколько дней, видел дед, что неладное творится с девкой, суровая она стала, сама не своя, губы сжаты в линию, словно не живой человек вовсе, а каменное изваяние сидит в избе.
Бледная, что луна в зимнюю ночь, а дотронешься до лба – пылает огнём, того гляди ладонь обожжёт. Дед Матвей уж и так и эдак подступался, всё одно – отвечает девка, что всё хорошо, а то вовсе отмалчивается. Что с ней делать станешь?
– Может тоскует по кому? – думал он.
– Внуча, ты скучаешь может со мною, старым? Ты скажи, я тебя сведу в деревню твою, – говорил он Софье.
– Нет, дедушка, не хочу я туда, нет там ни хаты моей родной, никого, кто ждал бы.
– Да как же, – развёл руками дед – А сестрица твоя? Уж она-то, чай, ждёт? Небось, и в живых тебя не чает видеть. А парень тот, про которого ты мне сказывала? Погоди-ко, как его?… Иван, точно!
– Да что Иван, деда? Он хороший такой, ему жить надо и жизни радоваться. А не со мной уродиной возиться. Да и думают они все, наверняка, что и в живых меня нет давно.
– Да ты что такое говоришь-то, внученька? Да какой же ты урод?
– А кто же я? Кто?! – воскликнула вдруг Софья так, что дед опешил и замер в растерянности, сжав в руках свой картуз, – Зачем вот ты, деда, со мной возишься? На что всё это? Всем я только в тягость!
– Да какая же тягость, внуча, – пробормотал, едва не плача, добрый старик, – Я с тобой только и ожил. После смерти моёй старухи мне и радости-то не было. А ты мне счастье в дом принесла.
