— Значит, ваш отряд был разгромлен карателями семнадцатого мая, а не чуть больше недели назад, как вы утверждали ранее? — записав что-то на листе бумаги, осведомился младший лейтенант Ивашов.
— Да, — коротко ответила Стефания Слободяник.
— Что было после того как вы попали к немцам в плен? — продолжил допрос офицер контрразведки СМЕРШ.
— Меня, Хмелика и Сторожевича немцы отвезли в Ромны и поместили в лагерь военнопленных, который находился на территории бывшей воинской части. Народу там было много, в большинстве своем красноармейцы.
Содержались они в бывших солдатских казармах. Женщин было около полутора десятков. Нас держали отдельно от мужчин.
— Кто охранял лагерь? — спросил Егор Ивашов, опять что-то черкнув на листочке.
— Начальство лагеря, конечно, было немецким, а охраняли его полицаи из западных украинцев, — ответила Стефания и неожиданно зло добавила: — Те еще звери! Многие пленные, даже настоящие украинцы, не понимали их местечкового диалекта. Те красноармейцы, которые в чем-то провинились, предпочитали попасть в лапы к немцам, нежели к этим галичанам.
Лютовали они очень, ни к кому жалости не испытывали.
А в нашем женском блоке надзирательницей была женщина-эстонка по имени Ирма. При ней всегда был плетеный кнут. Она выгоняла им женщин на работы, хлестала как скот, так же загоняла в блок вечером после поверки. Однажды забила насмерть девчонку, совсем подростка, посмевшую огрызаться и перечить ей.
— Вас она тоже била?
— Меня — нет.
— Отчего же? — поинтересовался младший лейтенант.
— Я не знаю, — ответила Стефания и пожала плечами. — Ко мне изначально установилось какое-то особое отношение. Меня не пытали, не били, не допрашивали даже, как Хмелика и Сторожевича. Их через несколько дней после допросов отвезли в город и прилюдно повесили на главной площади.
— А вы как-нибудь объясняли себе такое вот отношение к вам немцев и надзирателей? — поинтересовался Ивашов.
Стефания Слободяник посмотрела на младшего лейтенанта и, как ему показалось, очень искренне ответила на его вопрос:
— Нет! Я совершенно ничего не понимала.
В Ромнах у меня не было никаких знакомых или родни. — Стефания немного помолчала, собираясь с мыслями, потом продолжила: — Никто не мог похлопотать за меня перед немцами, облегчить мою участь. Некому было об этом говорить с ними. Да немцы и не делали никому никаких исключений. Кроме тех людей, конечно, которые соглашался им служить. Я сама терялась в догадках на этот счет, но никаких объяснений так и не нашла.
