Отчего меня разрывает на осколки.
- Нет ее больше, – тихо, на выдохе. - Ты убил ее тогда. Конвертом с деньгами, - всхлипываю и прикрываю рот ладонью.
- Что? – непонимающе качает головой.
Лицемер! Как и его мать!
- Дана, прошу тебя, - протягивает ко мне руку, а на его лице читается столько боли, что мне становится не по себе. – Давай поговорим спокойно.
- Прости, Алекс, нет времени. Я не могу остаться, - вздергиваю подбородок, открывая мокрое от слез лицо.
Разворачиваюсь и шустро бегу вниз по лестнице.
Слышу за спиной сдавленные ругательства, а потом звон стекла, доносящийся из квартиры Алекса. Но не придаю этому значения.
Я заточена между двух огней. Позади – предатель, которого я люблю, но не могу простить. Впереди – собственник, которому я принадлежу официально.
И я делаю выбор…
Спешу к детям. Это единственное, что важно сейчас. И всегда.
Глава 15Алекс
В сердцах хватаю с тумбочки фарфоровую вазу. Застываю на секунду, рассматривая витиеватые золотые узоры.
Откуда вообще это взялось у меня? Наверняка еще Дана покупала, когда пыталась «оживить холостяцкое жилье». Все в моей квартире собою пометила.
Первая и единственная женщина здесь. Даже по прошествии пяти лет ее следы не стерты. Ничего не тронуто, словно в глубокой заморозке все это время было. И только сейчас оттаивать начало, вскрывая старые раны.
Замах – и ваза летит прямиком в зеркало. Встречается с его стеклянной поверхностью – и осколки разных форм и размеров с громким звоном осыпаются на паркет.
Но легче не становится. Слишком многое связано с Даной. Не избавиться, не заменить, не уничтожить. Въелась.
Как долбаное пятно в замке Кентервиль. Не вывести.
Как паскудный зеленый чай с саусепом, который какого-то черта время от времени оказывается в корзине моих покупок. Когда забываюсь. Очнувшись, выношу на свалку, но вскоре опять нахожу его на своей кухне. Будто ждет ее.
Я смертельно болен птичкой.
Все это время. Медленно подыхаю и разлагаюсь без нее, хоть сама себе не признаюсь.
И даже простить Дане все готов. Особенно когда в глаза ее смотрю. Большие, печальные, затягивающие в свой омут. Со мной она была звонкой хохотушкой, а сейчас потухла, словно кто-то выключил внутри нее свет.
Новая волна ярости накатывает на меня. Толкаю тумбочку, которая вдруг заваливается набок. Верхний ящик выезжает, и оттуда вываливается бархатная коробка.
