Мать и сестры были одержимы манией сохранения фигуры, поэтому убирали вкусняшки подальше от своих глаз, чтобы не соблазняться ими лишний раз.
Мы с папой из-за фигуры особо не заморачивались, так что ели сладкое столько, сколько хотели. Мой папа вообще жил и действовал так, как пожелает. Захотел уехать на рыбалку на три дня — уехал. Захотел купить себе новый автомобиль — купил. С мамой он практически не совещался, но она не возражала. Ведь его денег хватало и на то, чтобы она тоже ни в чем себя не ограничивала.
Что касается моих желаний, то у меня была мечта, о которой никто не знал. Я бы хотела стать известной поэтессой, как Цветаева или Ахматова.
Дело в том, что уже несколько лет я пишу стихи. Разные. В основным про жизнь, про книги и про совершенствование мира. Пишу в стол, потому что мне страшно их кому-то показать. В этих стихах моя душа. Такая, какая есть. А показывать обнаженную душу всегда боязно. Вдруг обсмеют, обругают или скажут, что неталантливо? А душа у меня очень ранимая, от таких слов сразу заболеет.
Поэтому я не знаю, хватит ли у меня смелости на то, чтобы показать их миру.
Вот так вкратце можно описать мою жизнь. Ничего особо впечатляющего или фантастического, но я ее люблю. Обожаю свой дом, очаровательный садик, волонтеров-единомышленников, родителей и даже сумасбродных сестриц. В моей жизни все размеренно и спокойно. И мне нравится этот покой.
Поэтому, если бы кто-то сказал мне, что совсем скоро моя жизнь перевернется с ног на голову и уже никогда не будет прежней, я бы не поверила.
А зря.
Глава 2
Ярослав
7:00. Подъем. Зарядка. Завтрак. Все, как всегда. Утренний распорядок за семнадцать лет жизни настолько прочно въелся в мой мозг, что вряд ли у меня когда-нибудь получится просыпаться в другое время.
— Че от тебя директриса-то хочет? — склонившись над творожной запеканкой, спросил Сева.
— Да хрен ее знает, сам без понятия, — ответил я.
— Странно. Ведь только три дня назад из лагеря вернулись. Когда ты успел накосячить?
— Че гадать? После завтрака узнаю.
У меня и правда не было предположений, чего это я вдруг понадобился директрисе нашего детского дома в августе, еще до начала занятий. С бухлом не палился, Юлька из лагеря залететь не могла, сигареты не воровал.
Директриса была женщиной лет пятидесяти с короткими седыми волосами и вечно поджатыми губами.
