Наша любовь со столовским лакомством случилась в третьем классе. Тогда я первый раз пошла в буфет и купила себе этого аппетитного малыша. Откусила и втрескалась по самое не могу.
За свою жизнь я ела много десертов: изысканные штрудели, утонченные тирамису и нежнейшие пуддинги. Но даже они не смоги затмить впечатление, оставленное волшебным кексом из школьного буфета. Доедая его, я каждый раз чувствовала легкую грусть. Так не хотелось, чтобы удовольствие заканчивалось.
Калашников застал меня как раз в момент прощания с последним кусочком божественного лакомства.
— Малыгина, как у тебя с историей? — поинтересовался он, падая на стул рядом со мной.
— Нормально вроде, — пожала плечами я, невольно напрягаясь и выпрямляя спину.
— Я вот никак не разберусь, октябрьская революция — это все-таки плохо или хорошо? — спросил Яр, как-то слишком внимательно разглядывая мое лицо."
"— Ну, строго говоря, в октябре семнадцатого революции не было. Она произошла в феврале этого же года, когда царь отрекся от престола, и власть перешла к временному правительству.
А большевики воспользовались моментом и взяли ее себе, когда она, можно сказать, валялась под ногами, — пустилась я в рассуждения.
— У тебя… Вот тут сахарная пудра, — Калашников неожиданно провел большим пальцем по моим губам, а затем медленно облизнул его, при этом смотря прямо мне в глаза.
Он сделал это легко и непринужденно. Но боже! В тот миг все мои умные мысли куда-то улетучились, и я могла думать только о том, что этот жест был одним из самых эротических событий за всю мою жизнь! Серьезно! Как можно просто слизывать сахарную пудру с пальца и при этом быть таким сексуальным?!
Зачем-то вслед за ним я провела ладонью по своим губам и почувствовала, что щеки неумолимо наливаются краской.
""Ну?! Продолжай! Что ты там говорила? Большевики, революция, дальше? Не молчи же, Малыгина! Скажи хоть что-нибудь!"" — наседал на меня мой внутренний голос. Но в голове было пусто. Прямо как на картинках, где по голой земле неспешно катится перекати-поле.
Я, как дура, пялилась на Ярослава, не в силах вырваться из омута его изумрудных глаз. Он тоже, не отрываясь, смотрел на меня. Я не знаю, сколько мы вот так просидели: минуту или десять. Но из странного молчания, в котором, возможно, было больше смысла, чем в словах, нас вырвал Паша Корчагин.
— Яр, я хотел поговорить, — сказал он, нависая над нами.
— Говори, — Калашников нехотя перевел взгляд на нашего одноклассника.
