Одним прыжком оказавшись рядом со мной, Лени обрушил меч на мою голову.
— Ир рис Коллейн! — еще громче закричал гном, опуская лезвие топора на мою коленную чашечку.
На этом бой закончился.
Я неспешно отступил в сторону от двух живых статуй — живущие своей жизнью щупальца сильно заинтересовались замершими в необычных позах недотепами и все норовили попробовать их на предмет съедобности.
Скептически оглядев весьма абстрактную скульптурную композицию, я вздохнул, сокрушенно покачал головой, обернулся к стоящим полукругом ниргалам и зло буркнул:
— Прошу вас, не обделите своим вниманием эту весьма живописную скульптуру времен позднего Дикоземелья.
Оцените изящность линий, взгляните на этот яростный напор и реалистичность, которыми пропитана каждая из фигур. К моему глубокому сожалению, медную табличку с названием отнесли на реставрацию, но, к счастью, я помню его наизусть. Вот оно: «Глупцы идут в атаку». Как вы видите, сие название взято не с потолка. О нет! Неизвестный скульпт…
Закончить я не успел.
Практически одновременно оба горе-воина рухнули на землю, словно подрубленные деревья, и затряслись в конвульсиях, взрывая сапогами снег и колотясь затылками о мерзлую землю.
— Г-гос-сп-под-дин, пр-росстите м-еня, — содрогаясь в судорогах, выдохнул Лени, стараясь нащупать меня взглядом закатывающихся под лоб глаз.
— Г-госп-подина! Ли эс грам мира! — Это уже Тикса выдавил из себя причудливую смесь гномьего и человеческого языков.
Словно и не услышав этой мольбы, я прошелся перед распростертыми телами и задумчиво произнес:
— Господин, говорите? Хм… сомневаюсь, что я ваш господин.
Приказы мои вы не выполняете, с оружием кидаетесь…
— Гос-спод-дин, прос-стите м-еня!
— Госп-подина, пр-ростить меня, — тонко заверещал Тикса, наконец выудивший из своей памяти человеческое слово «простить».
— Вот и еще один пример! Перебиваете меня! — повысил я голос. — Разве господина можно перебивать? Можно с мысли сбивать? А? Где смиренное послушание, где почтительность и уважение? Где, я спрашиваю?!
— Г-гос-сподина… — уже изнемогал коротышка, кося на меня неестественно выпучившимся глазом.
— А, к черту! — выругался я. — Тикса, я прощаю тебя! Лени, я прощаю тебя!"
"Как и в тот памятный день в разоренном шурдами поселении Ван Ферсис, мои слова подействовали мгновенно. Оба несчастных вояки с облегчением распластались на взрытом снегу и хрипло задышали, бездумно таращась в низкое зимнее небо.
