Лучше бы это был Стокгольмский синдром. Но, подозреваю, это далеко не он.
– Баран и овца. Логично.
– Овечка. Но ты ведь понимаешь, что не просто так Халид загорелся идеей отцовства? Сын, правильная жена рядом. Не восточных нравов, чтобы больше обхватить голосующих. И бах. Он в дамках. Мэр или даже выше, кто знает.
Мозги работают на пределе, быстро. Осмысливаю каждую фразу, а мозговой компьютер тут же выдает различные варианты. За и против. Сама приговариваю Халида, а после оправдываю.
Не верю, что он собирался в политику и всё только ради этого.
Но такие удобные слова подбирал… Нужные.
«Другую бы отправил на аборт, но не тебя, колючка».
Уверенно, прямо в глаза, чтобы никаких сомнений. А сейчас я пытаюсь вспомнить хоть один разговор о власти, легальных схемах, хоть чем-то. Но мы ведь ни о чём, толком, не говорили.
Что, если Халид действительно это планировал? А тут так удачно я, с сыном. Не нужно ничего придумывать для образа прилежного гражданина, лишь немного мишуры добавить.
Но… Халид планирует. Он планирует много, наперёд.
И если бы он действительно хотел пойти в политику, то сделал бы это давно. И нашел бы себе подходящую жену, и дети у него бы были.
– Зачем тогда ему я? Нашел бы подходящую семью… Арабин, я не хочу это обсуждать. Правда, тебе лучше идти. Ты понимаешь какие проблемы будет? Планирует что-то или нет, Халид…
– Что я?
Горячие ладони на плечах кажутся тисками. Сильные пальцы сдавливают мышцы, надавливают несколько раз. Задевают основание шеи, ласкают кожу, пока всё внутри превращается в застывшую вязь.
Словно натянутая струна дрожит, заставляет мозги работать быстро. Что Халид услышал? Что он решил? Потому что у меня миллион идей, ни одна не ведёт ни к чему хорошему.
Мужчина знал, что я уехала с помощью Арабины. Знал, что это именно она помогала мне. А теперь мы сидим с ней за одним столом, практически мило беседуем.
А ведь могло быть хуже. Если бы встреча оказалась где-то в городе, если бы Арабина говорила о других вещах… Мог бы получится теплый разговор старых знакомых.
– Не знал, что у нас встреча назначена.
– Я пришла к Адель, девичьи секретики.
– К Аде.
– В паспорт заглядывай, дорогой мой.
У Арабины есть странная особенность. Любое обращение, будь то «овечка» или «козлёнок» воспринимается как само собой разуающееся. Хотя в женщине ни капли от образа обычной пенсионерки. Она будто застыла в элегантности и возрасте не старше сорока.
И даже её строгий брючный костюм не кажется странным для парка аттракционов и кафе.
