Обнимет за шею, со вздохом прижмется и затихает со словом:
— Мама…
А по ночам меня из объятий не выпускает Роман, который сквозь сон выдыхает мне в волосы:
— Лера…
Можно ли так любить мужчину, что душа после его удара переродилась и вновь срослась с ним? Так любить, что без него я могла умереть от тоски?
Наверное, нет, но я именно так я люблю.
И Романа без этой любви ждало черное безумие, холод и жестокость.
Жалею ли я?
Нет.
Это мой мужчина.
Не принц.
Не рыцарь.
Но под моими руками его иглы прячутся, оскал слабеет, когти втягиваются, и я слышу тихое теплое урчание в его груди.
Дура?
А я так не думаю. Это моя семья, моя жизнь, мои чувства и мое решение, которое далось мне тяжело.
Вижу ли я в Иве Наташу.
Нет. Я вижу в ее глазах любовь, озорство, любопытство, удивление, слезы, обиды, упрямство, печаль, радость и многое другое.
Вспоминаю ли я Наташу.
Вспоминаю. Увы, она — часть моего прошлого, без которого не было бы настоящего, в котором мне пухлые ручки протягивают желтые одуванчики.
Боюсь ли, что Роман вновь пойдет налево?
Нет.
Я верю в раскаяние Романа. Верю в его вину. Верю его словам, что без меня он окончательно обратится в чудище и сгинет.
Верю, ведь я увидела его таким, какой он есть на самом деле. Увидела его слабость и его отчаяние.
Он встал передо мной на колени, и для него этого не было красивым жестом. В жизни таких мужчин, как Роман, подобное случается один раз в жизни.
А что с Наташей? Жива?
Живая и целая.
Однажды Вася сунул мне мятый клочок пожелтевшей бумаги и шепнул, что ему после такого голову оторвут.
“Меня не будет в жизни этой девочки. Я обещаю. Я знаю, что ты приняла ее. Иначе ты не смогла бы. Спасибо. Н.”
То ли тяжелый труд, то ли большая семья, то ли дети от сурового джигита, который каким-то удивительным образом вытянул из ядовитой змеи нить женщины, но что-то тронуло сердце Наташи, и она тоже прожила свою метаморфозу.
Ива не узнает о ней, а Наташа сдержит свое обещание.
Роману я, конечно, покажу записку со следами слез. Он кивнет, и Васе голову не оторвет.
И даже не скажет, что знает о его наглости.
После я сожгу эту записку и развею по ветру.
Роман меня обнимет сзади, уткнется в шею и тихо скажет:
— Я тебя люблю
***
— Блин, — Люба хмурится, — но это же пипец, Лер. Я же уже не девочка! Сорок лет, а я с пузом буду?
Это моя соседка, которая заявилась к нам с яблочным пирогом в первый день нашего переезда. Сунула мне в руки угощение и уверенно сказала, что будем дружить. Вот мы и дружим три года.
