Меня радовали и удовлетворяли все те вещи, которые были приятны вам. Я никогда не выражала недовольства чем-либо, не выказывала и намека на досаду. Я любила всех тех, кого любили вы, ради вашего блага, имелись у меня на то причины или нет, и невзирая на то, были они мне врагами или не были.
Никакого отклика. Это было ужасно. Но, начав, Екатерина уже не могла остановиться.
– Все эти двадцать лет, и даже больше, я была вам верной женой, я родила вам много детей. Господу было угодно забрать их из этого мира, но это не моя вина.
– Она замялась, однако, чего бы ей это ни стоило, надо было идти до конца. – И когда вы овладели мной впервые, да будет судьей мне Бог, я была девственницей, к которой не прикасался ни один мужчина. Правда это или нет, пусть ответит ваша совесть.
Произнося последние слова, она посмотрела прямо в лицо Генриху. Пусть он вспомнит ту первую, сладкую ночь любви. Но лишь кривая усмешка появилась на его лице. Екатерине стало ясно: он не собирался отвечать. И все равно она должна была закончить и высказать все, что намеревалась.
– Если есть хоть какая-нибудь основательная законная причина, которую вы можете привести, чтобы отдалить меня от себя, я соглашусь уйти, к своему стыду и бесчестью. Но если такой причины нет, я должна молить вас позволить мне остаться на своем законном месте и получить правосудие из ваших царственных рук. Многие ученые мужи говорят, что наш с вами брак хорош и не противоречит закону. Удивительно слышать, какие возводят поклепы на меня, никогда не грешившую ложью! А теперь я должна покориться решению этого нового суда, в котором вы можете причинить мне много вреда.
Но вы должны понимать, что ваши подданные не могут быть беспристрастными советниками, ведь они не смеют ослушаться вашей воли, дабы не вызывать вашего неудовольствия. Поэтому я смиренно прошу вас, ради божественной любви, избавить меня от крайностей этого суда. А если этого не случится, я передаю свое дело Богу.
Генрих так и не взглянул на нее. И не сказал ни слова.
Она встала, сделала низкий реверанс и тут обнаружила, что ноги отказывают ей – так сильно ее трясло. Екатерина быстро подозвала Гриффина Ричардса, своего казначея, и с благодарностью оперлась на его руку.
– Уведите меня отсюда, – шепнула она.
Под множеством взглядов он провел ее через притихший зал к входным дверям. Тут Екатерина услышала, как Генрих велит глашатаю призвать ее обратно.
– Не обращайте внимания, – сказала она Гриффину Ричардсу.
