– Вы и ваша дочь вызываете во мне сочувствие. Будь на то моя воля, я бы не ставил его святейшество в такие невозможные условия. Непочтительность к папству растет день ото дня, и меня беспокоит, что это Великое дело только ухудшает ситуацию. А когда король объявит войну императору – поверьте мне, это произойдет в ближайшие недели, – ваше положение станет еще более ненадежным. Я бы не стал подбрасывать дров в огонь. Но госпожа Анна и ее друзья подорвали мое влияние на короля. Он теперь не слушает меня, хотя и нуждается во мне, потому что знает: если кто-либо и может добыть ему желаемое, так это я.
Так что руки у меня связаны.
– Мы все делаем то, что должны, – Екатерина смягчилась, но лишь слегка, – и я полагаю, вы многого лишитесь, если утратите благосклонность короля.
– Как и все мы, мадам. Я это понимаю. А теперь мне надо идти, меня не должны видеть разговаривающим с вами один на один. Желаю вам спокойной ночи.
Екатерина смотрела ему вслед и впервые в жизни заметила, что плечи кардинала ссутулились и вообще у него подавленный вид.
Неужели та хрупкая девушка действительно обладала такой силой, чтобы повергнуть всемогущего кардинала?
Глава 24
1528 год
Генрих был вне себя от ужаса. Жаркое лето вызвало новую вспышку страшного английского пота. В Лондоне умерли тысячи людей, и казалось, эпидемия распространяется с угрожающей скоростью.
Екатерина не на шутку встревожилась, когда однажды утром в ее покои влетел король. Его лицо стало бледной маской страха.
– Ночью умерло трое моих слуг! И это под нашим собственным кровом!
Прежде чем истинный смысл сказанного дошел до ее сознания, Екатерина на миг испытала удовлетворение: в это тяжелое время супруг пришел к ней, а ведь в последнее время он по большей части избегал ее общества и мог бы послать к ней кого-нибудь с этим известием. Потом она подумала о Марии, и сердце оледенело.
– Мы немедленно уезжаем в аббатство Уолтхэм, – сказал ей Генрих. – Я беру с собой всего несколько придворных.
Прикажите своим фрейлинам и леди Солсбери собираться как можно скорее. Поторопитесь!
Настоятельная необходимость скорейшего отъезда приводила Генриха в исступление. Екатерина вспомнила, как он был напуган, когда смертельная болезнь бушевала в стране одиннадцать лет назад, – теперь казалось, что это было в другой жизни. По крайней мере, он брал ее с собой. Может быть, эта новая угроза заставила его посмотреть на вещи здраво.
