Понятно, что занимался этот Гоча не пойми чем: игрок, картежник, катала. А еще фарцовщик и отчаянный гуляка. Красавец. Тамарка сгорала от страсти. Говорила, что все понимает, любовник ее – ничтожество, вытягивает из нее деньги, пропадает неделями, она для него – кошелек и временное пристанище. Но ее так тянет к нему, что ничего поделать она не может, да и не хочет – зачем? Все у нее есть и всего вдоволь. В то время Томка открыла еще и антикварный. Бабульки со всех окрестностей несли ей свой хлам. Иногда попадались и ценные вещи: фарфоровые статуэтки, серебряные сахарницы, подсвечники и что-то из ювелирки.
Дом – полная чаша; машина, работа. Тряпок и обуви целая комната, цацок – увешайся. Кабаки, курорты – всего и по горло. А вот любви нет, это да. Да и вряд ли будет – с Тамаркиным-то жизненным опытом! А вот секс – это да! И отказываться от этого она не собирается!
Вера слушала молча, опустив глаза от неловкости. Томка часто теребила ее:
– А как у вас с этим делом?
Видимо, пыталась понять – не это ли так привязало и так держит ее скрытную и скромную подругу? Конечно же, от подобных разговоров Вера уходила.
Но задумывалась: «А действительно – как? Кажется, ничего особенного, ничего такого, от чего, как говорит Томка, едет крыша». И тут же себя останавливала – как будто ей есть с чем сравнить! Будто у нее такой же богатый опыт, как у Тамарки! Да, ничего такого, чтобы сойти с ума. Нежность – да. Но еще и печаль… А может быть, жалость? Только к кому – к себе самой или к мужу?
Может, это и есть любовь?
* * *В конце июля Роберт впервые заговорил об отъезде.
Да, да, об отъезде. Куда? Да куда угодно, лишь бы сбежать отсюда, из этого вязкого и топкого болота, от этой бесконечной лжи и абсолютной бесперспективности.
Вера поначалу рассмеялась:
– Ты серьезно? Кажется, сегодня не первое апреля! – Позже, когда поняла, что муж не шутит, расплакалась: – Зачем, куда? Здесь наша родина, какая ни есть. Язык. Дом. Привычки. Чужбина? Кому, скажи, она стала матерью? Вспомни русскую эмиграцию: поэтов, писателей, художников – тоска по родине, по родным берегам.
Никто, слышишь, никто не обрел там душевного покоя! Быт, говоришь? Тряпки и колбаса? Да, согласна. Но быт и родина – несопоставимые вещи, слышишь? Лично для меня несопоставимые – извини.
Разговоры эти, ставшие ежедневными и бесконечными, выматывали и опустошали ее.
Приближался давно ожидаемый отпуск, и она предложила:
– Давай поговорим после, а? Я очень устала, тяжеленный год, Роб, сам знаешь.
