Вместе мы минуем многолюдный дворик и площадку с тренажерами, поворачиваем на тропинку, вьющуюся между деревьев. Останавливаемся в тени пожелтевшей листвы, возле деревянной скамейки. Назар фиксирует коляску, чтобы не откатилась, и садится напротив. Облокотившись о колени и свесив кисти между разведенных ног, исподлобья смотрит на меня. Проходится сканером по осунувшейся, потрепанной аварией фигуре, просвечивает меня насквозь, залезая в душу.
Невольно обхватываю плечи руками, ощущая себя жалкой и раздавленной.
Как размазанная по стеклу мошка. Я даже развернуться и уйти не могу, разве что ползти по земле среди луж и листвы, унижаясь еще больше. Но и рядом с Назаром так сложно находиться, что нечем дышать.
– Ты стыдишься себя, – выносит приговор, впиваясь взглядом в мое лицо. – Своего неподвижного состояния.
– Вряд ли кто-то из твоих пациентов гордится инвалидностью, – заставляю себя усмехнуться. Так, словно мне все равно, а за ребрами не орудует мясорубка, превращая сердце и легкие в фарш.
– Нет.
Но никто так не упивается болезнью, мешая мне выполнять свою работу, – выпрямляется, не сводя с меня глаз. Препарирует без скальпеля. – Значит, сыну четыре месяца, – неожиданно переходит к самой острой теме.
– Да… – выдавливаю из себя после паузы.
Оттягиваю момент казни. Наверное, Назар ненавидит меня за то, что я лишила его ребенка, но мне нечем перед ним оправдаться. Язык чувств и эмоций ему чужд, а голые факты против меня. Богданов просто не в состоянии понять, почему я так поступила.
– Совсем маленький, – продолжает как ни в чем не бывало. – Пока что он требует не так много. Покормить, уложить спать, – делает паузу, а я машинально киваю, не догадываясь, к чему он клонит. – А что будет, когда он начнет ходить? Будет носиться по улице, спотыкаться, падая и набивая шишки. Набегаешься за ним? – многозначительно косится на громоздкие колеса.
– Приноровлюсь, – сипло шепчу. – У меня нет другого выхода."
"– Поведешь сына в детский сад вот так, – бесцеремонно окидывает рукой мои ноги.
– Потом в первый класс, – забегает далеко вперед. Я не думала о будущем, оно неопределенно и туманно. Мне нечего ответить. Рассердившись на мое молчание, Богданов со сталью в голосе выплевывает: – Впрочем, если тебе нравится жить наполовину, то медицина здесь бессильна.
Откидывается на спинку скамейки, едва заметно дергает коленом, проявляя нервозность, и отворачивается от меня, делая вид, что заинтересовался пустой аллеей, уходящей вдаль.
