Потом клетки стали увеличиваться и множиться, обрастать переплетениями прутьев, и за прутьями оказался медведь, которого Макс Шейнерман никогда не видел в зоопарке, только из окна кабинета в гостях у тёти Фуфы. Маленький Макс забирался в кресло — оно крутилось и выворачивалось из-под него, — ложился животом на мраморный подоконник и смотрел в вольер.
Когда медведь выходил из зимней квартиры, был праздник, даже торт пекли.
«Наполеон» в тридцать листов.
Медвежья клетка вновь превратилась в тетрадный лист, и в клетках оказались заперты слова.
«Сноповязалка», «обобщение», «логарифм», «выселок», «телефон», «засов», «гром».
Гром не грянет, мужик не перекрестится. Гром победы, раздавайся. Когда весенний первый гром, как бы резвяся и играя, грохочет в небе голубом.
Макс открыл глаза.
За окном лило и гремел гром — должно быть, первая гроза в этом году. Утренний свет тихонько колыхался и подрагивал от дождя, и хотелось снова уснуть, и чтоб непременно приснился медведь и кресло тёти Фуфы.
В доме было тихо, только вздыхал где-то вчерашний запуганный пёс, которого привезли Джахан с Хабаровым.
Он долго не хотел идти в дом, а когда его всё же уговорили, почти бегом бросился в угол между диваном и книжным шкафом, и там остался, сколько его ни звали."
"…После работы я вернусь домой и куплю собаку. Не очень большую, чтобы можно было брать в самолёт. И не очень маленькую, чтобы можно было поговорить. Я буду выбирать собаку долго и со вкусом, возможно, даже посоветуюсь с Дашкой. Впрочем, какой из Дашки советчик!.
.
Думать о собаке и Дашке было приятно.
Макс намеренно усилием воли запрещал мыслям вернуться к тому, что стало ему очевидно ночью.
Он знал, что всё правильно, но сначала он встанет, умоется и выпьет кофе, а уж потом будет проверять. Во всём должна быть система.
Он всегда мылся холодной водой, но в тамбовском «частном секторе» вода была какая-то уж совсем ледяная. Макс сильно озяб и растирался полотенцем до красноты, до боли.
Одевшись, он зажёг на кухне газ, погрел над пламенем конфорки руки и поставил чайник.
Джахан не появлялась, хотя всегда вставала раньше всех.
Макс сварил кофе — зёрна мололись в ручной мельнице, которую он таскал с собой, на чашку холодной воды примерно три большие ложки кофе, так его когда-то научили в Италии, отрезал кусок сыра и задумчиво съел.
…Я прав, прав. Ну конечно, я прав!..
Кофе поднялся коричневой шапкой, и за секунду до того, как закипел, Макс снял его, осадил пену и снова дал подняться.
