Она запрещала себе вспоминать, и вроде бы получалось, а потом вдруг ловила себя на мысли о нём — и стыдилась, и пугалась, вот уж на неё не похоже!.. Иногда она даже мечтала о машине времени — чтобы вернуться в ту самую точку прошлого и всё там изменить. Переделать. Пе-ре-жить.
Ну вот опять. Опять она думает о нём!..
Джахан задрала на лоб очки, в которых размечала пробы, и уставилась в микроскоп.
Макс Шейнерман прошел у неё за спиной мимо открытой двери, о чём-то её спросил, она нетерпеливо дёрнула плечом.
Макс посчитал раненому пульс и смерил давление — тот вновь открыл глаза и что-то забормотал. И пульс, и давление были в норме — насколько это возможно, — и Макс вернулся к себе.
Хлипкая книжица кроссвордов, разделённая на отдельные листы, была разложена на столе. Макс пытался найти систему в заполненных и незаполненных строчках.
…Шифр может быть очень сложным — права Джахан. А может быть очень простым — тогда прав Хабаров.
По всей видимости, кроссворды Пётр Сергеевич разгадывал постепенно, не торопясь.
Некоторые клетки были заполнены синими чернилами, другие чёрными, а третьи и вовсе карандашом.
Макс открыл толстую линованную тетрадь и стал в столбик выписывать слова — отдельно синие, отдельно чёрные и отдельно карандашные.
«Китобой», выписывал Макс, «чётки», «Маяковский», «шуба», «танго», «вомбат», «аппетит», «гиппопотам», «давление», «сретение», «овчарка», «музей», «логарифм», «засов».
…Система, система. Какая тут может быть система?..
Отдельно он выписал слова, которые в кроссвордах были не угаданы.
Почему-то Пётр Сергеевич не стал их вписывать. Почему?..
«Стул», «пенька», «икона», «писатель», «самолёт», «Венера», «телефон», «гаубица», «материализм», «Урал», «мастиф», «липа», «решето».
Он знал, что рано или поздно мозг зацепится за что-то и закономерность станет ясна.
Макс Шейнерман учился в физтехе, и проще всего ему давалась математическая логика. Ему вообще нравились отвлечённости, абстракции вроде «почти периодических функций», и чем сложнее была математическая модель, тем больше Максу нравилось в ней копаться.
Отец-физик увлечений сына не понимал.
«Интересно то, что повествует об устройстве мира, — говорил он с воодушевлением, — а ты копаешься в каких-то мёртвых формах!»
«Может, они и мёртвые, — отвечал семнадцатилетний Макс, — зато очень красивые».
«Это красота без души, — горячился отец. — И вообще математика — всего лишь аппарат, прикладная штука.
