– Ладно, соберу пресс-конференцию и обо всем расскажу, только в один присест, – пообещал Дорошин. – Нет сил одно и то же повторять как заведенный.
– А можно нам с дедом не ждать до твоей пресс-конференции? – лукаво попросила Елена, убирая чашки со стола. – Я так и не поняла, как ты догадался, что это именно Ксюша. У нее же было алиби на момент убийства Ильдара.
– Так ты мне подсказала. – Он поймал ее руку, прижал к губам. Почему-то ему все время хотелось к ней прикасаться. Просто так, без всякого неприличного подтекста.
Просто чувствовать тепло кожи, ее шелковистую нежность. У него будто силы прибывали от этого простого действия. – Когда ты сказала про камеры на дороге, я понял, как могу проверить алиби Ксюши. Мне не давало покоя, зачем она приезжала ко мне третьего января. Только с дороги – и сразу нанесла визит.
– А того, что она по тебе соскучилась, ты не допускал? – Голос Елены звучал безразлично, хотя Дорошин, уже знакомый с ее характером, знал, что она ревнует. Бешено ревнует.
– Не могла она по мне соскучиться! Она вообще не испытывала ко мне никаких эмоций.
В ее отношениях со мной с самого начала был только голый расчет. Я появился в галерее, потому что Мария Викентьевна пригласила меня на встречу. Ксюша подслушала нашу беседу и узнала, что вскрылась пропажа картин. Да, Мария Викентьевна знала только про один этюд Куинджи, но ее открытие неминуемо приводило к полной инвентаризации, а значит, и к установлению факта пропажи всех остальных полотен, которые она на протяжении года выносила потихоньку из галереи и переправляла в Москву, своему сообщнику, точнее, заказчику Раевскому.
Именно поэтому она и решила меня завлечь, чтобы получать информацию о ходе расследования. Надо сказать, что я повелся, как полный осел, которого поманили сладкой морковкой.
Дорошин не мог не злиться на себя за это. Он с самого начала поставлял Ксюше все факты, которые узнавал сам. Именно от него она, к примеру, узнала о существовании секретной тетради Грамазина и испугалась, что ее тайна могла быть тоже вписана в нее.
Дорошин тогда заметил ее испуг, но она сказала, что боится, что их роман станет достоянием гласности. На самом же деле она судорожно соображала, мог ли Борис Петрович знать о том, что она ворует картины, и если да, то угрожала ли ей пропавшая тетрадь.
– Чем больше я вспоминал наши встречи, тем острее понимал, что они были для Ксюши лишь прикрытием для чего-то более важного. Важного, разумеется, для нее.
