Только теперь Макгроу, возомнивший отчего-то себя главным, задал резонный вопрос:
– Мадам Гроссо пила из этой чаши? Отвечайте немедля!
Спрашивал он у Аурелии. Спрашивал грубо и резко, видимо, вполне солидарный с Евой. Признаться, я и сама не исключала их правоты…"
"Креолка же, оставшись без головного убора, озабочена, казалось, была лишь тем, чтобы прибрать жесткие черные волосы. Ответила небрежно:
– Пила.
– Кто наполнял этот бокал, ты?
– Я! – отозвалась женщина чуть более нервно.
– И какой же дрянью ты ее напоила?!
Аурелия бросила на него яростный взгляд, но ответила ровно:
– Не дрянь.
Особый напиток из сухих трав. Травы я собирала и заваривала сама. Отвар хороший: я пила его!
– Из этого бокала? – прищурившись, уточнил американец.
– Нет. Заваривала в одной чаше. После разлила в две. Себе и тому, кто просит у духов лоа помощи.
– Один бокал для всех просящих? Кто еще пил из этого второго?
Аурелия ответила не сразу. Нашла черными глазищами мое лицо и отчетливо хмыкнула.
Вслед за ней и остальные с удивлением, а то и ужасом уставились на меня.
Я невольно коснулась пальцами собственной шеи, будто проверяя, жива ли еще. Отыскала в толпе глаза мужа – безумные сейчас – и для него одного ответила:
– Я не пила отвар… Клянусь, не пила.
– Духи лоа милостивы, – отчетливо произнесла Аурелия. – Ты вошла вне очереди.
Голова шла кругом… Мне казалось, пассажиры всех трех классов уже столпились здесь, вокруг софы с несчастной Жанной Гроссо – когда двери отворились снова.
– Мадам Дюбуа! – На пороге оказался лейтенант Вальц. – Мне сказали, я могу найти вас здесь.
Немыслимо, но о произошедшем он как будто еще не знал. Наверное, единственный на пароходе. Его заботило что-то другое, и заботило сильно.
– Могу я просить вашей помощи? – с вежливой настойчивостью продолжил он. – На мостике понадобился переводчик с немецкого на английский…
Лишь к концу фразы господин Вальц сообразил, что что-то не так.
Предлог с переводчиком был условным знаком, и только.
Вальц хотел переговорить со мною наедине. Но я ни о чем другом сейчас думать не могла.
– Жанну Гроссо отравили, – негромко сказала я ему.
Отошла от софы, где лежала теперь уже мертвая актриса, и не без труда посмотрела на ее лицо. Невероятно, но на щеке, под пышными ресницами, все еще блестела дорожка от слезы.
Этого я вынести не смогла.
Извинившись, мимо мужа, мимо Вальца, бросилась вон – через общий коридор, в нашу каюту. Прямиком в детскую спальню.
