Обещали построить к пятисотлетию города, но воз и ныне там. Да у нас тут иногда такое творится, что никакого цирка не надо.
— Все в порядке? — услышали мы голос Субботкина, который выглядывал из-за приоткрытой двери.
— Да, отлично, вот цирк обсуждаем, — улыбнулась я.
— Зачем цирк? Лучше театр. Вот я со своей в прошлую субботу на «Чайке» был. Понравилось.
— Коньяк в буфете понравился? — уточнила я.
— И бутерброды с красной рыбой, — кивнул Виктор и смущенно улыбнулся.
— Анастасия, спасибо, — поблагодарила я.
— Не буду вас больше задерживать, но если вспомните что-то…"
"— Обязательно мне позвонит, даже не сомневайся. — Субботкин весело подмигнул нам обеим и вышел проводить коллегу, учтиво придерживая ей дверь и даже будто припрыгивая на ходу. В общем-то, его восторг я понимала и полностью разделяла.
Я подошла к окну. Анастасия села в серебристую иномарку, и вскоре та потерялась в потоке машин на проспекте. Тут в кабинет, весело насвистывая, вернулся довольный Субботкин. Я было подумала, что его заметное воодушевление связано с визитом коллеги, но оказалась не права.
Он торжественно вручил мне листок из обычной тетради в клетку, на котором были написаны адрес и имя. Я поблагодарила его и решила отправиться по указанному адресу, не откладывая.
Евгения Марковна Гусина если и была сестрой Лидии Львовны, то не родной, а скорее двоюродной, о чем красноречиво свидетельствовали их отчества. Это объясняло то, что сестра никак не фигурировала в деле. Хотя, пожалуй, той аварией вообще никто особо не занимался.
Два пенсионера не справились с управлением стареньким авто с проблемными тормозами. Вот и все.
Теперь же, когда похожий случай произошел с остальными членами семьи Лысенко, только сестра Лидии виделась мне заинтересованным лицом.
Мне предстояло разобраться, насколько тесно сестры общались и был ли у Евгении интерес, помимо материального. По своему детдомовскому детству я прекрасно знала, что даже самые близкие родственники могут вести себя в высшей степени странно, а вот чужие люди способны стать родными.
Помню, первое время в детском доме я чувствовала себя совершенно дикой и одинокой. Настолько привыкла к тому, что всегда и везде мы шли с отцом рука об руку. Матери своей я никогда не знала, и целый мир замыкался у меня на одном родителе — единственной родной душе.
Однажды, когда мне было лет четырнадцать, мы с Дуней сбежали в лес за травами. Собирали зверобой и болтали.
