Если сам расскажет – хорошо, а если промолчит – показательно.
– У меня следующий выход только во втором акте, так что минут тридцать у нас есть. Пойдемте?
Он, казалось, ни секунды не сомневался в том, что Насте захочется с ним беседовать. Видно, актер так привык к обожанию поклонниц, что уверен: они душу продадут за счастье лицезреть его и разговаривать с ним хотя бы две минуты. Настя посмотрела туда, где стоял Чистяков, – муж был целиком поглощен происходящим на сцене. Пожалуй, он и не заметит ее отсутствия.
А во время антракта Лешка найдет, чем себя занять, будет наблюдать за закулисной жизнью.
Она наклонилась к Федотову.
– Саша, я пойду поговорю со Звягиным, оставляю мужа на ваше попечение, ладно?"
"– Конечно, – кивнул Федотов, переключая какие-то рычажки на встроенном в стол пульте, – не беспокойтесь, я за ним присмотрю.
– Где мы можем поговорить? – спросила Настя, идя рядом с Бегемотом по коридору.
– Давайте поднимемся ко мне в гримуборную, там спокойно, никто не помешает.
– А как же правила внутреннего распорядка? – с улыбкой напомнила она.
– Вам ведь запрещается принимать посетителей в гримерках.
– Да ну! – весело махнул рукой Звягин. – Все равно все нарушают. Тем более Льва Алексеевича нет, так что все вразнос пошли. Как говорится, кот из дому – мыши в пляс.
Они поднялись на тот этаж, где располагались гримуборные, и повернули в «мужскую» сторону. Гримерка Звягина была захламленной и тесной, в нее, кроме диванчика для отдыха, шкафа для одежды и умывальника, были втиснуты три гримировальных стола.
– Как же вы тут втроем помещаетесь? – изумилась Настя.
– А нас никогда не бывает трое, иногда – двое, а чаще получается так, что актер один. Обитатели одной гримерки, как правило, не пересекаются в одном спектакле. Ну, – он картинно уселся на диванчик, – я готов, спрашивайте. Если вас интересует, знаю ли я, кто ударил Льва Алексеевича по голове, то отвечаю сразу: не знаю. И даже не предполагаю.
Он отвечал на вопросы с видимым удовольствием и очень артистично, при этом приклеенные на черное лицо длинные кошачьи усы угрожающе топорщились, а подведенные фосфоресцирующей краской глаза бешено сверкали.
– Может ли артист убить в принципе? А почему нет? Нет, из наших, конечно, никто не может, это точно, но, вообще-то, почему нет? Актер – такой же человек, как и все остальные, в нем тоже кипят страсти, обиды, ревность, а уж зависть-то – и говорить нечего. Зависти в актерской среде – хоть лопатой греби.
