– Что-то случилось? Что-то с Антоном?
– Нет, с Тошей все в порядке. Он приезжал к нам, сказал, что благодаря вам его отпустили. Просто мне надо с вами поговорить. Пожалуйста, можно сейчас, я не хочу ждать до утра.
В конце концов, стоя на крыльце, они, возможно, срывали весь план. Все должно выглядеть естественно. Если неожиданно пришла ученица, то почему ей надо давать от ворот поворот? Да и вообще, минут двадцать в запасе должно быть. Мила посторонилась и впустила Олю в дом.
– Проходи, но у меня совсем мало времени.
Кактус встретил Олю индифферентно. Детей он не любил, это Мила уже давно заметила, но и негативных эмоций девочка у него не вызывала.
– Снимай ботинки и куртку, проходи в кухню. Вот сюда.
Оля вошла в кухню бочком, сгорбившись, присела к столу.
– Прости, что я не проявляю должного гостеприимства и не предлагаю тебе чаю, но мне правда некогда. Ты голодна?
– Нет, у нас есть продукты, и я приготовила гречку с тушенкой. Покормила Антона и Витю. И мама поела немного.
– Как она?
Вопрос был расплывчатым, но Оля поняла.
– Эти дни было лучше. У нее бывают периоды, когда она почти не пьет. Она знала, что Антон в тюрьме, и думала, что деньги неоткуда будет брать. Но сегодня напилась на радостях. Сейчас спит.
Она замолчала и с тоской уставилась в окно, за которым темнела приближающаяся весенняя ночь. Еще достаточно ранняя, заставляющая все больше мечтать о лете. В этом году сгущающаяся вокруг тьма была особенно густой и безнадежной, запрещающей даже мечтать о том, что лето и свет найдут дорогу, не затеряются в тумане горя, зла и безнадежности.
– Камилла Александровна, мы очень виноваты перед вами.
Услышав тихий голос девочки, Мила вынырнула из грустных дум.
– Виноваты?
– Да. Я и Витя. Я давно хотела признаться, но он меня отговаривал. Вы не подумайте, он тоже быстро понял, что мы поступили неправильно, просто считает, что сделанного не исправишь, а признаваться глупо. Но я так не думаю. После того как Антон сегодня рассказал, что вы его спасли и что вы хотите отдать нам свою часть найденного клада, я поняла, что больше не могу молчать.
Это было подлостью с самого начала. И трусостью потом. А сейчас это уже редкостная мерзость – так себя вести.
Признаться, Мила ничего не понимала. Оля действительно переживала, это казалось очевидным. Щеки ее были бледны, но на них горели два ярко-алых неровных пятна. Девочка дрожала, как будто у нее поднялась температура, губы у нее были сухими, и она то и дело облизывала их.
