Его брови удивленно взлетают.
– Тебе меня не обмануть.
Я вспыхиваю:
– Я играю в шахматы только на работе.
– Ты играешь в шахматы только в «Цугцванге»? – скептичный тон выдает недоверие. А еще Нолан до сих пор держит меня за руку.
– Или на турнире. Только не в свободное время. Я стараюсь вообще не думать о шахматах на досуге, а твое присутствие никак не способствует этому, так что…
Он усмехается:
– Ты постоянно думаешь о шахматах, Мэллори, и мы оба это знаем.
Я бы посмеялась над ним, если бы сегодня не прокручивала партии Коха в своей голове, так что слова Нолана меня задели.
Я высвобождаюсь из хватки, игнорируя ставшее привычным тепло его кожи, и расправляю плечи.
– Может, это ты думаешь о них без остановки. Может, ты вконец зависимый. Может, заворачиваешь шахматные наборы в пластиковые пакеты и прячешь в бачке унитаза, потому что не можешь больше ни о чем думать. – Вспоминаю слух о Бодлер, и до меня внезапно доходит, что если у одного из нас нет ничего на личном фронте, то это точно не Нолан. И все же я зашла слишком далеко, чтобы остановиться.
– Но для некоторых шахматы просто игра, и они умеют находить баланс между работой и личной жизнью.
Он склоняется надо мной. Его лицо всего в нескольких дюймах от моего.
– Я хочу играть в шахматы с тобой, – повторяет Нолан. Голос становится ниже. Ближе. Глубже. – Прошу, Мэллори.
Он как будто открыл мне какую-то тайну. Стал уязвимым. Неожиданно Нолан выглядит младше, чем обычно: мальчишка, который просит кого-то сделать что-то очень, очень для него важное.
Такому сложно отказать.
Но не невозможно.
– Мне жаль, Нолан. Я буду играть против тебя только на турнире.
– Нет, – он трясет головой. – Я не могу ждать так долго.
– Что, прости?
– У тебя, считай, нет никакого рейтинга. Пройдут годы, прежде чем тебя пригласят на турниры самого высокого уровня, а следующий открытый чемпионат состоится поздней весной…
– Это неправда, – спорю я, хотя понятия не имею.
Его упрямое, недовольное, почти взволнованное выражение лица дает мне понять, что я неправа.
Что-то скручивается у меня в желудке.
– Почему? – спрашивает он. – Откуда весь этот бред про «не играю вне работы»?
– Я не обязана перед тобой отчитываться. – Тогда почему ты именно этим сейчас и занимаешься? – Но… я не люблю шахматы. Во всяком случае, не так, как любишь ты. Это просто работа – то, чем я занималась когда-то давно, – я пожимаю плечами. Напряжение непривычно сковывает тело. – И теперь хочу, чтобы все было именно так.
Нолан молча изучает меня.
