"
"Ава бросилась на увлеченного нашей беседой охранника и выбила из его рук пистолет, телохранитель Бриджит схватил его сзади, применив удушающий захват, а я выхватил из спрятанной под пальто кобуры пистолет и направил его на дядю. Другой рукой я отправил с телефона быстрое сообщение, состоящее из одной-единственной цифры, не сводя при этом глаз с Ивана.
– Стоять! – крикнул он.
Все замерли, и происходящее напомнило мне гротескную сцену из какой-то комедии: Рис держит мужчину в камуфляже за шею, а другой рукой прижимает к его виску пистолет; Ава и Бриджит пытаются выбраться из пут, а я готов в упор выстрелить дяде в грудь.
– Алекс, – Иван нервно хихикнул. – Дорогой племянник, разве это необходимо? Мы же все-таки семья.
– Нет. Ты убил мою семью.
Я взвел курок, и он побледнел.
– Ава, Бриджит, выйдите из комнаты.
Они не сдвинулись с места.
– Немедленно.
Их ноги были свободны, и они могли выбраться из комнаты, несмотря на по-прежнему связанные руки.
– Вспомни, сколько у нас с тобой было хорошего, – принялся упрашивать дядя, вновь надев маску.
– Как я привел тебя на первое занятие по крав-мага, как мы ездили в Киев на твой шестнадцатый день рождения…
Выстрел прогремел громко и ясно, заглушив его мольбы.
Иван застыл, изумленно раскрыв рот. На его груди расплывалось алое пятно.
– К сожалению для тебя, я не из тех, кто впадает в сентиментальность, прежде чем нажать на курок, – сказал я. Я не испытывал ни капли жалости к человеку, который меня вырастил. Он оказался убийцей и лжецом.
Как и я, но я уже давно смирился, что отправлюсь в ад. – Ты умрешь сегодня, такой же уродливый снаружи, как и внутри.
– Ты неблагодарный…
Прозвучал второй выстрел. Его тело дернулось.
– Это за мою мать. Первый был за моего отца. Это, – раздался третий выстрел, – за Нину. За Аву. За Бриджит. А это, – я взвел курок в последний раз, – это за меня.
Я всадил пулю ровно ему между глаз.
К тому моменту дядя был уже давно мертв, его тело покрыто дырами, а ноги утопали в блестящей луже крови, но мои слова, как и пули, предназначались не для него.
А для меня и моего собственного нечестивого искупления.
Я повернулся к дядиному помощнику – теперь он побелел как мел. Рис по-прежнему прижимал его к полу. Я поднял и рассмотрел брошенный мужчиной пистолет.
– Можешь отпустить его, – сказал я Рису. – Он мой.
Надо отдать телохранителю должное – он даже не моргнул. И сохранял стоическое выражение лица с того момента, как проник в комнату.
