— Она потянулась всем телом и подумала, что эта сцена напоминает ей фильм «Красотка». Что-то киношное, не настоящее, слишком красивое, было в этом великолепном завтраке, и она, минуту подумав, спросила: — Галицкий, ты что, жалеешь о том, что было ночью? Или просто стесняешься?
— Я не жалею и не стесняюсь. Я просто тебя боюсь, — вдруг выпалил он. — Ты же отличаешься от всех нормальных людей. Я никогда не знаю, что ты выкинешь. А вдруг это ты жалеешь или стесняешься и сейчас захочешь сбежать от меня на следующие десять лет.
— Пожалуй, не захочу, — счастливо улыбаясь, сказала Ганна. — По крайней мере, пока в моих планах подобное не значится.
— Ты при составлении своих планов учти, что я никуда тебя больше не отпущу, — раздувая ноздри, сообщил Галицкий. — Все, хватит, промаялись дурью два идиота. И если в твоих планах: вернуться на свою идиотскую работу, увезти из Москвы моего сына и жить с этим твоим идиотом, которого ты по недоразумению принимаешь за мужчину только на том основании, что он носит штаны, — то имей в виду, я тебе этого не позволю.
Ты будешь жить со мной, и наш сын будет жить со мной и ходить в гости к обожающей его бабушке, ты будешь писать книги, а я буду решать все остальные проблемы. И если этот твой слизняк попробует меня остановить, я его убью.
— Ох, разошелся! — Ганна смотрела иронически, но внутри у нее все пело. — Только третьего трупа нам не хватает. Да еще чьего, Генькиного. Тьфу на него, плюнуть, растереть и забыть. Илья, ты знаешь, я такая была дура, и…
Она не успела договорить, потому что в дверь номера постучали.
В залитой утренним солнцем комнате это было совершенно не страшно, не так, как накануне. Но, как и вчера, на пороге оказался Павел Горенко.
— Дядя Гарик не злопамятный, — сообщил он. — И хотя меня вчера цинично выгнали, беспардонно указали на дверь, я пришел, потому что не гордый.
— Проходи, негордый. Есть будешь? — Ганна улыбалась Гарику, потому что сегодня любила весь мир. Она уже не помнила, что подозревала его в убийстве, однако Гарик, хоть и сказал, что незлопамятный, об этом не забыл.
— Будешь кормить убийцу из своих рук? Эх, Ганна Михална, нет в тебе гражданского самосознания.
— Ну ладно, ты мне теперь это до конца дней моих будешь припоминать? Ну, хочешь, я извинюсь.
— Не хочу. — Гарик прошел к столу и смачно начал жевать сосиску. — Что с тебя взять. Ты ж творческий человек. Ты фантазией на жизнь зарабатываешь. Так что бог с тобой. Прощаю.
