И Ганна всегда гадала, что становилось тому виной: невероятно стильная обстановка — много белого цвета, хромированного металла, стекла и света — или магнетизм Галицкого.
Разговаривая с Ильей, она нервничала и чувствовала каждый килограмм лишнего веса, морщинку под глазами, сломанный в поездной суете ноготь, немодный крой юбки. Так было всегда, и, вновь испытав знакомое чувство собственного несовершенства, Ганна даже рассердилась на себя, на Илью, на чертовку-жизнь, подкидывающую все новые и новые испытания. Не было бы этих дурацких книг, не появилась бы и необходимость общаться с Галицким, черт бы его подрал.
Ганна шла по белому стеклянно-металлическому коридору, и настроение у нее портилось все больше и больше. Нет, ну кой черт занес ее на эти галеры, спрашивается… Она вдруг остро позавидовала Вовке, которого встретившая их на вокзале машина издательства отвезла к бабушке. Хотя нет, Вовкину бабушку она боялась еще сильнее, чем Галицкого. Ганна даже трусливо не стала подниматься в квартиру, высадила Вовку у подъезда, нажала на кнопку домофона, в ответ на царственное «да» тоненько пропищала: «Это мы, здравствуйте, Эсфирь Григорьевна», запустила сына в открывшуюся дверь, вручила сумку с одеждой, и рванула обратно, спрятавшись за тонированное стекло машины.
Нет, в Москве ее независимость и чувство собственного достоинства куда-то бесследно пропадали.
Сын ее тревог не разделял, свою царственную бабку нежно любил, она отвечала ему тем же, так что за Вовку можно было не беспокоиться.
Предстоящую неделю он проведет, как говорят, с пользой и не без приятности. У его бабушки есть характер и отличные манеры, а у отца деньги, так что все будет хорошо и с питанием, и с воспитанием."
"В «Ирбисе» было прохладно и, как всегда, пустынно. Если раньше незнакомая с жизнью издательств Ганна была уверена, что там бурлит жизнь, толкутся взъерошенные люди в мятой одежде, разных носках и безуминкой таланта в глазах, то после знакомства с Ильей была поражена похожими на тихую заводь коридорами «Ирбиса».
Не выдержав, Ганна поделилась своим изумлением с Галицким, а он только рассмеялся в ответ, а отсмеявшись, объяснил, что писательство — труд тихий, и книгоиздание тоже. Сидят люди в кабинетах, вычитывают, правят, редактируют, корректируют, макетируют… Работают, одним словом, шум и гам в этом деле ни к чему. Чай не вертеп.
Объяснение было Ганне понятно, но каждый раз, переступая через порог «Ирбиса», она все равно удивлялась царящей там тишине.
