Таисья решила, что сосед не отзывается, потому как не хочет принимать от нее никакой помощи, стало быть — брезгует. Она чрезвычайно обиделась и пошла восвояси, негромко бормоча под нос, что не больно-то он ей нужен, несчастный пьяница, что он еще сильно пожалеет и что только кота ей жалко, потому как несчастное животное у такого плохого хозяина живет без ухода и ласки и часто по нескольку дней питается одними мышами.
Убедившись, что настырная соседка удалилась, убийца перевел дыхание и спрятал заточку, которой он уже собирался снова воспользоваться.
Покосившись с неприязнью на недостижимого кота, он оторвал кусок от засаленной кружевной салфетки, постеленной на комод, надо думать, еще рано умершей Пашкиной матерью, обмотал им кровоточащую руку и продолжил обыск, поглядывая на часы.
Теперь он спешил, поскольку опасался, что соседка может вернуться, да еще и не одна.
На этот раз он беспрепятственно пошуровал под кроватью, но ничего там не нашел, кроме валенка и ботинка, который сам же туда и закинул.
Правда, протянув руку к самой стене, он нащупал еще какой-то предмет, который оказался дохлой мышью, припрятанной Тимошей на черный день. Убийца выругался, вытер руку обрывком салфетки и перешел к последнему месту, которое он мог обследовать — к небольшой этажерке довоенного производства, на которой покойный корреспондент держал свои не слишком многочисленные книги.
Кроме нескольких брошюр по истории и краеведению Карельского перешейка и Выборгского района, здесь была книга о советско-финляндской войне, изданная в Финляндии и недавно переведенная на русский язык, а также небольшое иллюстрированное издание под названием «Линия Маннергейма».
При виде этих книг убийца недовольно крякнул, однако оставил их на прежнем месте.
И тут ему под руку попалась сложенная вчетверо газета пятилетней давности."
"Он развернул ее, на глаза попалась заметка за подписью «П. Карельский». Шевеля губами, убийца прочел эту заметку, и его лицо посветлело.
Он снова взглянул на часы и заторопился: оставаться здесь дольше было слишком опасно.
Погрозив напоследок коту, он выглянул в окно, выходившее на заднюю сторону дома, убедился, что там никого нет, осторожно открыл его, выпрыгнул в сад и покинул участок Ячменного, воспользовавшись проломом в заборе.
Он шел по пыльному проулку и не столько думал, сколько прислушивался к тому, что творилось в Его душе, точнее, в том темном облаке, которое клубилось у Него в мозгу после операции.
