Может, лучше завести с ним разумный разговор, чем орать на него, отнестись к происшедшему как к простому недоразумению и быть благодарной за то, что он дал ей шанс увидеть его истинное лицо до того, как она вышла за него. Гарриет права. Преподобный Райт – чудовище.
– Ты заплатишь за это, гадина! – прошипел он сквозь зубы.
Гадина?! В душе Пен будто прорвало плотину: все, что копилось в течение долгих лет гнева, страха и беспомощности, вырвалось наружу.
К черту спокойствие и здравый смысл!
Она подняла с земли большую крепкую палку.
– Не я, заплатите вы.
Викарий расхохотался. Этот звук был похож на хохот, но в нем совсем не было веселья. В нем звучали злоба и отвращение. Пен понимала: он смотрит на нее, как на кусок дерьма, приставшего к сапогу.
«А ведь действительно его похожий на птичий клюв нос морщится именно так, как говорила Гарриет».
– Я принимал тебя за почтенную вдову. Видит бог, ты одурачила меня. – Он сделал шаг в ее сторону.
Ей было приятно видеть, как Годфри морщится от боли при каждом движении.
– Не приближайтесь. – Пен замахнулась на него палкой. – Я не побоюсь пустить ее в ход. – Она опустила глаза. – И ударю туда, где больнее всего."
"Пен показалось или на самом деле Годфри побледнел? Во всяком случае, он остановился.
– Ты всего лишь женщина. – Его губы презрительно кривились. – И я очень легко с тобой справлюсь.
Она еще крепче сжала палку.
– Я женщина, но очень сильная. – Пен погрозила викарию палкой. – И у меня есть очень конкретная цель.
Конечно, она блефовала.
Да, она сильная. Но только среди женщин. Как же несправедливо было со стороны природы сделать женщин настолько слабее мужчин! Но у нее не было другого выхода, как только попытаться возместить недостаток физической силы силой здравого рассуждения и… умением точно прицелиться.
К счастью, Годфри решил не рисковать.
– Я же был почти готов раскрыть перед тобой двери своего дома, – сказал он, застегивая жилет и с нарочитой беззаботностью сложив руки перед собой так, чтобы как-то защитить свое мужское достоинство.
– Перед тобой… – Его нос снова сморщился. – И твоим ублюдком.
Пен с такой силой сжала палку, что у нее побелели костяшки пальцев. Может, благодаря гневу у нее хватит силы сбить надменное выражение с этой гнусной физиономии.
– Не смейте называть так Гарриет!
– Почему же не сметь? А кто же она, если не ублюдок?
– Неправда.
– Ты, наверное, хочешь, чтобы ее называли «побочный ребенок» или «дитя любви»?
«Гарриет – мое любимое дитя».
