Солдаты смеялись: янычары Батум хотят! Русские выстрелы тоже звучали в два слога, но без паузы – «траб-зон!». Наши шутили: а мы хотим Трапезунд. Даже в смертельной свистопляске людей не оставляло чувство юмора…
К вечеру вокзал был весь завален телами как атакующих, так и обороняющихся. Николай лично сопроводил в госпиталь раненого Золотоноса, которому прострелили обе ноги. Из его людей остались в строю лишь двое: ефрейтор Титов и рядовой Тупчий. Сам начальник команды пропах порохом и мелинитом, как Казанский пороховой завод; его шинель была простреляна в трех местах.
На правом плече саднило пулевое касательное ранение, а на левом – штыковое касательное. За эти дни поручик столько раз мог погибнуть, что нервы его зачерствели и пропал страх смерти. Патроны к маузеру давно кончились, и он теперь не расставался с винтовкой. Благо огнеприпасов к трехлинейкам на складах имелось огромное количество.
Хуже было с провиантом. Больных и раненых в госпитале насчитывалось больше, чем стрелков в боевых порядках. Пришлось уменьшить хлебную дачу до фунта, а мясную – до 1/5 фунта[48].
Это притом что суточный солдатский паек составлял по хлебу 2 фунта и 48 золотников, а по мясу – полтора фунта[49]. Гарнизону грозил голод, если осада затянется. Появились и «внутренние враги» – так солдаты называли вшей.
Николай вспомнил рассказы подполковника Тотьминского, как боролись с голодом и цингой в Порт-Артуре. Там людей выручало наличие морского залива, в котором можно было ловить рыбу. Собственно, уловистых было всего две: молодые акулы и рыба-сабля.
Обе они надоели гарнизону до чертиков. Еще выручали контрабандой китайцы. Если у офицера имелись деньги, он до самой сдачи крепости мог позволить себе деликатесы: французские вина, паштеты и сыры. Дороже всего обходился чеснок, как противоцинготное средство, – 300 рублей за пуд! В Сарыкамыше о таком не приходилось мечтать. Правда, котловину с запада на восток пересекала небольшая речка, в которой водилась форель, но зимой ее не поймать…
Всю ночь с 14 на 15 декабря шел снег, жесткая крупа била в лицо, сыпалась за ворот, видимость на сторожовке была почти нулевая.
В горах сильный ветер сдувал снег с перевалов в лощины, и там намело сугробы высотой в две сажени. Плюс холод ниже двадцати градусов. Нашим в саклях было еще куда ни шло, а бедные османы, севшие на Турнагельских высотах, поморозились. Выручало то, что горы здесь густо поросли сосной – большая редкость в Восточной Анатолии, и топлива для костров имелось вдоволь.
