Звенящая тишина до сих пор стоит в ушах. Знаю, что должна быть бесстрастна, но не могу. Каждый ребёнок, которому я помогаю появиться на свет, словно впитывает частичку моей души. А эта крошка — ещё и имя взяла. Маленькая Амина.
Я сама мечтаю о детях, но… не от Марата. В голове не укладывается, что он бросил меня в незнакомом месте в ночь.
— Ездила в гости, заблудилась, — говорю полуправду, когда пауза затягивается и становится неприличной. — Мне бы домой, — кидаю обычную фразу, от которой у меня зубы сводит.
Не вернусь! Хотя… придется. Как минимум, за документами. Марат знал, как именно меня прогонять, чтобы я не ушла. Манипулятор, а я будто его психиатрический проект."
"— Так, всё в порядке, — на ходу отчитывается Герман, отпустив скорую и шагая к нам, стоящим на крыльце старого дома. — Роженицу нашу с младенцем отвезут в роддом, за которым она закреплена, родственникам сообщат. Я оставил ей немного денег на всякий случай и свой номер. Думаю, всё будет нормально, — запинается, задумчиво потирая подбородок.
— Теперь ты, — прищурившись, смотрит на меня так, будто в самую душу пробирается. Мысленно закрываюсь от него, и он это улавливает. Хмурится. — Такси?
— Да, если вам несложно, — киваю, импульсивно кутаясь в куртку, которая пахнет им. Мурашки проносятся по коже то ли от холода и сырости, ведь я промокла до нитки, то ли от этого неприлично горящего взгляда, пронизывающего до костей, то ли от мужского аромата, пропитавшего всю меня. — В центральный роддом, у меня смена с утра, — поспешно добавляю.
Киваю сама себе. Пока что это лучшее решение. Там и переодеться можно, и искупаться, и позавтракать. На секунду чувствую себя беспризорницей, и от этого больно. Не такой я представляла себе семейную жизнь.
— Куда на ночь глядя? — вдруг вступается за меня бабуля. — В таком виде…. Холодная, голодная, полуголая, — указывает на мое мокрое платье и каблуки, чем вызывает неприятные ассоциации. — Ладно, ты стесняешься, а у тебя мозги есть, внучок, или растерял в своей Германии? Я не зря говорила, выродились там мужики, да ещё и наших портят.
Тьфу, — в сердцах плюет под ноги Герману.
От неожиданности открываю рот, хлопая ресницами и глядя на невозмутимого мужчину. Он лишь усмехается, будто привык к такому обращению и совсем не злится. Наоборот, его лицо смягчается, становится добрее и теплее, а уголки губ тянутся вверх.
— Идём, не слушай этого немца, — бурчит бабуля, хватая меня под локоть, и ведет в дом.
