А она сидит за кривоногим столиком в убогой лачуге и радуется. Надеется.
Как я это понял? А хер его знает, как. Почувствовал, наверное. Да и не умеет она притворяться, не научилась еще.
Она видела, какой я «приветливый» приехал. Лучился весь доброжелательностью к людям и окружающей действительности. Испугалась, конечно, вцепилась в свой стол, вжалась в него.
А меня сука несло.
Чего я ждал? Я же, выходит, совсем ее не знаю?
Выходит, так.
Мне хотелось ее поймать хоть на чем-то. На словах, на действиях, на эмоциях.
Наигранных, несдержанных, фальшивых. Вызывал эти эмоции, подводил к тому, чтобы не сдержалась.
Но она только цеплялась за ебучий стол. А я за остатки здравого смысла.
Ее еле слышное признание в любви стало последней каплей. Если до этого я еще как-то держался, то после наружу поперли все мои демоны, дружной толпой. И если у всего этого есть хоть какое-то объяснение, то я его знаю.
Потому что я блядь тоже. Тоже люблю. Ненавижу, а люблю.
И еще потому, что из ее глаз исчезло ожидание.
Я видел, как оно уходит, по каплям. Хотелось остановить, сделать что-нибудь, чтобы ее глаза не делались такими пустыми. Потухшими.
Я почти потерял над собой контроль. Чуть ли не в лицо ей эту папку с документами бросил. И еще больше накрывало, потому что видел — ей нахуй все это не нужно. У нее не вспыхнули от радости глаза. И она не притворяется.
Девочка, с детства не считавшая деньги. На которой никогда не экономил отец. Которую даже я успел не ограничивать в тратах. Она и не пытается сделать вид, что рада.
Что они ей нужны, эти блядские деньги.
Один лист упал на пол, я наклонился чтобы поднять. Слишком близко возле нее, очень близко. Ее совсем тонкий, почти незаметный запах проник в ноздри, и меня прямо в сердце ударило. Вся кровь от мозга отхлынула и вниз понеслась.
У меня никого не было эти месяцы. Не хотелось. Ломало по ней, выкручивало. Думал, что прошло, что переболел. А тут только увидел, и все. Как каторжник, который цепью прикован. Чуть отошел, и все, звенит цепь.
Назад тянет.
Ну блядь.
Я же был уверен, что освободился. А сам шага ступить не мог в сторону выхода. Казалось, отдал документы, все сказал. Ну и вали уже отсюда, оставь девчонку в покое.
Но я не мог. Не знаю, почему. Как будто меня в самом деле приковали. Или привязали, толстой такой веревкой. Канатом. Будто держало меня что-то. Знал, если уйду, навсегда потеряю. Разорву так, что потом не свяжется.
Ходил как дурак по комнате, мерил шагами это каморку.
