Ну, дал ему раза, но, ффу… глава его ткая холодная и мягкая, что и коснуться тошно!
– Что он потом сделал? – спросил я с любопытством.
– Этот? Ничего.
– А ты, Томас?
Парнишка покраснел от смущения и неловко улыбнулся.
– Мистер Скотт, сэр, я ж вроде не трус, ну вот не могу я сообразить, почму удрал. Я ж служил в Пятом стрелковм плку трубачом, сэр, был в деле при Телль-эль-Кебире, ранен у колодцев![86]
– Ты хочешь сказать, что убежал?
– Да, сэр; я убжал от него.
– Почему?
– Так это ж я как раз и хтел бы знать, сэр.
Хватаю я Молли да бегу, и остальные напугались, как и я.
– Но что их так испугало?
Томас поначалу отказывался отвечать, но мое любопытство касательно неприятного молодчика было уже возбуждено, и я стал настаивать. Трехлетнее пребывание в Америке не только изменило диалект кокни[87], на котором Томас изъяснялся, но и привило ему страх американцев показаться смешным.
– Вы, наверно, не поверите мне, мистер Скотт, сэр?
– Поверю.
– Смеяться надо мной будьте, сэр?
– Чепуха!
Он все еще колебался.
– Ну, сэр, бгом клянусь, как стукнул я его, он меня за руки ухватил, сэр, а я давай расцеплять его клаки, мягкие такие, сырые, и тут один его палец у меня в руке остался!
Крайнее отвращение и ужас на лице Томаса, видимо, отразились и на моем, потому что он добавил:
– Жутко это, вот я тперь как увижу его, так и ухжу. Я от него хирею.
Когда Томас ушел, я снова подошел к окну. Тот тип стоял у ограды церкви, держась за решетку ворот обеими руками, но я поспешно отступил к мольберту, борясь с тошнотой и испугом, ибо заметил, что средний палец на его правой руке отсутствует.
В девять утра явилась Тесси, исчезла за ширмой и на ходу весело бросила: «Доброе утро, мистер Скотт!» Когда она оттуда вышла и стала в позу на подиуме, я начал новый холст, к ее большому удовольствию. Она помалкивала, пока я наносил контуры рисунка, но, как только шуршание угля прекратилось и я взялся за баллончик с фиксативом, принялась болтать.
– Ах, я так чудесно провела время вчера вечером! Мы ходили в театр Тони Пастора[88].
– Кто это «мы»? – поинтересовался я.
– Ну, Мэгги, ты ее знаешь, натурщица Уайта, Рыжик Мак-Кормик – мы зовем ее Рыжиком, потому что у нее роскошные рыжие волосы, от которых вы, художники в восторге, – и Лиззи Берк.
– И что дальше? – сказал я, распыляя фиксатив по холсту.
– Мы встретили Келли, и Беби Барнс, которая танцует с юбками[89], и… и всю компанию. Я пофлиртовала.
– Значит, ты меня предала, Тесси?
Она рассмеялась и помотала головой.
