Это был бульдог – пес с самым милейшим характером на свете; правда, он имел обыкновение зацеплять свою верхнюю губу об один из клыков, а это могло напугать кого угодно – по крайней мере тех, кто не был знаком с ним. Иногда по вечерам Пратт и Бамбл – так звали псину, – бывало, сидели, уставившись друг на друга, думая о былых временах, как мне это видится… При жизни жена Люка сидела в том же кресле, где сейчас расположились вы. Это всегда было ее место, а там, где сижу я, – место доктора. Бамбл забирался наверх по специально сделанной для него подножке.
Дело в том, что он уже тогда был старым и толстым и не мог прыгать слишком высоко, а зубы его стали ломкими. Бамбл неотрывно смотрел на Люка, а Люк, в свою очередь, пристально глядел на собаку. Лицо его в такой момент особенно походило на неподвижный череп с двумя угольками на месте глаз. Так могло пройти минут пять или даже меньше, как вдруг животное пробивала неуемная дрожь, а затем Бамбл издавал вой, словно его подстрелили; далее пес вываливался из удобного кресла и рысью удалялся, – обыкновенно в свое привычное убежище под буфетом.
Так и лежал там, то и дело издавая странные звуки.
Принимая во внимание внешний вид Пратта в те последние месяцы, ничего удивительного в этом не было, знаете ли. Я не неврастеник и не страдаю от чрезмерно развитого воображения, но вполне допускаю, что его вид мог довести до истерики не только чувствительную женщину – настолько голова доктора походила на затянутый в пергамент череп.
За день до Рождества я пришел к Люку.
Мой корабль стоял на приколе в доке, и у меня еще было три недели выходных. Не увидев Бамбла, я безо всякого умысла небрежно заметил, что старая собака, должно быть, умерла.
«Да», – ответил Пратт. Я уловил в его голосе странную интонацию еще до того, как он продолжил после небольшой паузы: «Я убил его. Я более не мог этого вынести».
Я спросил Люка, чего он не мог вынести, хотя ответ мне был известен.
«Он имел привычку сидеть в ее кресле, сверкая своими глазами в мою сторону, а затем этот вой… – Люк вздрогнул.
– Он совсем не мучился, бедный старый Бамбл…» Он продолжил говорить в спешке, как будто думал, что я могу заподозрить его в жестокости: «Я растворил дионин[23] в его миске с водой, чтобы он крепко уснул, а затем ввел хлороформ – постепенно, так, чтобы он не ощутил удушья, пускай и во сне. С тех пор стало намного тише»."
"Мне было интересно, что он хотел сказать этим, ибо слова слетали с его губ так, словно Люк не мог удержать их в себе.
