Женщина должна уметь прощать и долго не сердиться.
– Нет… но ты же обидел меня!
– Может, тебя попросили устроить провокацию? Чтоб я напал?
– Никто не просил! Поцарапала, чтоб знал, и все… Ты же вел себя нахально и грубо!
– Мне было очень тяжело. – Шабанов услышал ложь, однако промолчал. – От приступов тоски не знал что делать…
– Теперь стало легче? Прошла тоска?
– Она никогда не пройдет. Ушла вглубь и сидит там, грызет…
– Но ты же не хочешь меня задушить?
– Да что тебя душить? Это я сдуру… Теперь осталось чувство вины.
– Прощаю тебя, – благосклонно проговорила Алина. – Расскажи, что с тобой случилось? Почему вокруг столько шума, разговоров и страстей? Везде по углам шепчутся, а толком никто ничего не знает. Ты становишься таким же известным, как Митрич.
Между тем она вела Шабанова по направлению к жилому комплексу, и впереди уже маячила ограда детской площадки.
– Просто я побывал в другом мире, совсем не похожем на этот. Летал над землей, как хотел и куда хотел… Но не это главное. Там люди живут одними чувствами, как дети.
И потому их разум высвобожден для созидания. А мы никогда не сможем ничего путного построить, придумать, изобрести; мы слишком много думаем, как жить, зачем и сколько это будет стоить. Ты же видишь, наш мир сошел с ума и не замечает этого. Когда я туда попал, показалось, они сумасшедшие, но все наоборот!.. Мне сейчас никто не верит.
– Знаешь, тебе нужно встряхнуться! – вдруг заявила она и, прибавив шагу, потянула за собой. – Оттянуться по полной программе! Идем ко мне! На ужин все равно опоздал, а я устрою вечер при свечах.
И увидишь, что есть радости и в нашем мире!
– Думаешь, поможет? – невесело усмехнулся Шабанов, однако противиться не стал."
"– Не забывай, кто я по профессии. Анестезия снимает и душевные боли…
Алина жила в общежитии гостиничного типа: маленькая комната, игрушечная кухня, казенная мебель и повсюду жалкие и бесполезные попытки создать уют. Однако же был накрыт стол на двоих, и осталось лишь зажечь свечи. Она усадила Шабанова на диван, застеленный мохнатым пледом с изображением тигровой шкуры, удалилась на пару минут и вернулась уже без вечернего платья, в одеянии, которое можно было скорее назвать жреческим: ткани на ней убавилось раз в десять, и примерно во столько же увеличилось мешающих движению побрякушек.
На груди висело что-то наподобие занавески из черного, сверкающего тюля, на бедрах нечто короткое, шуршащее, словно змеиная шкура, а ноги и голый живот обтянуты черной мелкой сеткой.
