– Автограф ваш?
– Все мое. Но место незнакомое. Ваш самолет вчера нашел хутор или горнолыжную базу?
– В том-то и дело, что нет. Потому я принял решение пройти весь маршрут пешком, по земле.
– Куда же я поведу? – Шабанов, покрутился на месте, указал рукой. – Там должен быть хребет. Столообразный хребет Дангралас. Тогда был туман, и я принял его сначала за монастырь, потом за стену… Сейчас-то отличная видимость! А где хребет? Куда идти?
Хакер поднял бинокль, долго всматривался в горизонт, после чего достал компас, засек направление, указанное Германом.
– И комары! – ухватился он. – Видите, дышать нечем! А там их не было ни единого!.. Да, и еще! Я видел дикий виноград, деревья оплетенные были до вершин. Тоже нет!
– Наблюдения интересные, но незначительные. – Хакер поманил рукой охранников. – Хорошо, попробуем согласовать ситуацию точно по времени. Может и туман на рассвете появиться, и выйдет из него древний монастырь, затем Китайская стена. И наконец, ваш хребет Дангралас.
Возможно, увидите виноградные лозы, исчезнут комары.
Хакер распорядился ставить палатки и готовить обед. Обрадованные охранники засуетились, начали потрошить рюкзаки, с благодарностью поглядывая на Шабанова; они не слышали разговора, но догадывались, в чем дело, и с тоской думали о предстоящем длительном марш-броске.
– Комары тут исчезнут после первых морозов, – уверенно заявил Герман.
– Вы не читали монографию Льва Алексеевича Забродинова? – вдруг спросил главный конструктор.
Шабанову хотелось ответить так же, как он уже отвечал его представителю, однако в руках хакера оказался пластиковый пакет с бумагами.
– Возьмите и почитайте. У вас есть время до рассвета…
Он с детства знал и помнил это состояние в природе. Оно начиналось лишь ясными утрами, чуть раньше восхода солнца, до первых его лучей, когда безоблачное небо уже высветлялось, разбегалось множеством красок и оттенков, от глубокого темно-синего до бирюзового и алого, когда слепли и разом смолкали ночные птицы, а утренние или дневные, проснувшись, еще не пели, и когда земля еще лежала темная, незрячая, однако уже не ночная.
Если дул ветер, то наступал полный штиль, вдруг расправлялась, выглаживалась рябь на воде и река тоже будто останавливала бег, делалась задумчивой, остекленевшей, и ни одна рыба не смела разбить это зеркало, поскольку тоже костенела и была не в состоянии шевельнуть плавником.
