Я послушно опускаюсь на место, наблюдая, как он открывает антисептик и смачивает ватный диск.
Из гостиной доносится довольный детский смех. Слышен звонкий стук мяча о стекло, и я громко прошу Амелию быть осторожнее, чтобы ничего не разбить.
Аслан подходит ко мне вплотную, слегка упираясь бедрами в мои колени. Если теплом можно заразиться, то, наверное, именно это сейчас и происходит — оно накатывает мягкой, но неотвратимой волной, оседая где-то глубоко внутри и растапливая напряжение.
— Больно, — чуть кривлюсь.
Я отвожу взгляд и слежу за игрой света на кухонной столешнице. Жжение пробирается под кожу, а кровь шипит, протестуя против антисептика.
— Терпи.
— Легко сказать, — слегка ворчу, стискивая колени. — Это не ты расшиб голову в аварии.
— Что мне сделать? Подуть?
Откликаясь на провокацию, я почти не думаю о последствиях, хотя давно считаю себя взрослой, собранной и ответственной. Скорее всего, это влияние Аслана.
Да, определенно.
Несмотря на то, что мне давно не шесть и не восемнадцать, после сложного дня я чувствую себя маленькой капризной девочкой, которая ищет заботы и поддержки.
Я искала её даже после того, как Аслан улетел учиться, потому что ощущала себя брошенной и ненужной. Матерью, отцом. Всеми. Но оказалось, что другие не умеют настолько компенсировать пустоту. Всё, что я находила в тот период, казалось дурацким суррогатом.
— Давай, — смело соглашаюсь. — Дуй.
Я закрываю глаза, когда Аслан наклоняется и поддевает пальцами мой подбородок. В ноздри проникает знакомый запах одеколона и тела, рождая в животе лёгкий трепет, как взмахи крыльев бабочек.
Ситуация игривая и… неоднозначная.
Мне необязательно смотреть, чтобы понять: Аслан чертит зигзаги на моём лице, дуя на рану.
А ещё у него довольно сильный захват.
И он снова не может мне отказать, уступая.
И это, чёрт возьми, совсем не похоже на отношения молодых родителей или жест дружеской поддержки — поэтому пульс резко ускоряется, настойчиво сигнализируя об этом.
Я каменею, вдавливаясь в спинку высокого барного стула.
Горло пересыхает, хотя немного ниже — становится адски влажно.
Образ Аслана расплывается перед глазами, когда я их распахиваю. Я не ошибаюсь, думая, что шумно дышу не только я, но и он. Готова поспорить: прижми я руку к его левой стороне груди, почувствовала бы, как сердце бьётся так же бешено, как и моё.
— Стало лучше? — доносится вопрос, будто из вакуума.
Возбуждение во взгляде напротив такое откровенное, что обнажает все мысли и намерения.
