Нужно всего лишь разбить этот долбанный красный кристалл… Но эти бдят, отставив его далеко.
— Крепкий орешек, — похвалил меня один из верзил. — Но и не таких раскалывали.
— А ты видел его шрамы? Говорю вам, надо сразу уже пальцы отрезать, чего возиться? — Второй мучитель обсуждает.
— Заткнитесь оба, — шипит маг за столом. — Продолжайте!
Когда от боли я потерял сознание, меня быстро привели в чувства, окатив водой из ведра. И продолжили, пока не раздробили пальцы на обеих руках.
— Вы все сдохните, — хриплю.
— Сдохните, твари паршивые. Я бросил все дела, поспешил на помощь, а в ответ получил такое. Вам нет прощения, вы все сдохните.
— И Император? — Подхватил маг, посмеиваясь.
Молчу. Скалюсь, лёжа на полу в собственной крови. Мне бы хотя бы долю единицы резерва, я собью пикой красный кристалл и всё.
— Пока достаточно, — раздаётся старческое из проёма. — Про мандарины чего не спросил, бездарь?
— Да я это… — засуетился маг, поднимаясь. — Думал, пошутили вы.
— Не пошутил, какие тут шутки с тёмным? — Произнёс, заходя в камеру в серо–серебристом кафтане.
Узнал я его. Это один из дедов, с кем я пил на балу у князя Вячеслава. Глава кремлёвского приказа Следствия князь Воронцов. Мандаринами его и угощал, вот же мразь старая.
— Вижу, узнал меня, — навис надо мной старик. — Втереться в доверие хотел? Ну полно, полно. Всё о тебе и твоих запретных вещах узнаем. Мы ж только начали. Ну ты отдохни, отдохни покась. По шкуре твоей понятно, что пытками балованный. Но и у нас опыта немало языки развязывать.
— И ты тоже сдохнешь, дедуль, — скалюсь. — Все вы прокляты теперь.
Уловил ужас в его глазах. Он даже отшатнулся.
— Всё, в камеру его! Нечисть! Ещё и огрызается.
Поспешил прочь.
— Доложить императору изволите? — Крикнул ему вслед маг.
— Нечего пока докладывать, — раздался сварливый ответ. — Не вздумайте!
Потащили меня в камеру, ворча, что я очень тяжёлый. Приковали. И оставили на неопределённое время, которое я попытался считать сменами стражи. Похоже, они менялись каждые два часа.
Через какое–то время понял, что очень хочу пить. Но на мои просьбы охрана не реагировала.
Когда острая боль сменилась тлеющей, в тишине я смог немного поразмыслить. Кто–то слил им всё? Кто–то очень мне близкий, знающий все эти нюансы. Если я тёмный, если заговорщик. Почему в темницу не бросили Морозову, как моего сообщника, который во всём открыто поддерживал меня? Конвой же прибыл только за мной. А она специально осталась.
