— Кто смотрит, Маша? Здесь никого нет, только я, — Никита пытается меня уговорить, но я отнимаю руки от лица и вымученно смотрю ему в глаза.
— Все, Никит. Все смотрят. Феликс, Коннор. Саймон. И еще... — на большее меня не хватает, отвожу взгляд. Ник сдавливает руками голову.
— Блядь, Маша, ты что, все так хорошо помнишь?
— Не все, — шепчу, смаргивая слезы, — но когда ты в меня... помню. А они смотрели. Лицо каждого помню...
— Надо было тебе большую дозу дать, — мрачно говорит Никита. В глаза он мне тоже не смотрит.
Встает, рывком поднимает меня за плечи. Тянется за салфетками, вытирает мои живот и бедро. Наклонившись, подбирает с пола свою футболку и натягивает на меня. Стою с прижатыми руками, как запеленатая.
Топольский выходит из кухни. Судя по шуму на лестнице, он взлетает вверх, переступая через две ступеньки.
Просовываю руки в рукава, поднимаю с пола шорты с трусами и быстро иду в свою комнату. Снимаю футболку Никиты, захожу в душ и встаю под колючие горячие струи. Остатки спермы на коже высохли и стянули кожу.
"
"Ловлю себя на том, что мне жалко ее смывать. Навожу струю и размываю по телу белесые разводы. Прохожусь по внутренней стороне бедер, руки касаются промежности, которая тут же отзывается, демонстрируя готовность номер один.
Здесь внизу все такое натертое и набухшее, что собственные прикосновения вызывают прилив неконтролируемого, болезненного возбуждения.
«Это лучше, чем дрочить каждому в своей комнате», — звучит в ушах голос Никиты, и я опускаю руку.
Ты прав, Ник, так лучше.
Направляю струю между ног, не касаясь руками, и намеренно делаю воду погорячее. Быстро намыливаюсь гелем, смываю и заворачиваюсь в полотенце.
Выхожу из ванной комнаты и так в полотенце и сажусь на кровать. Футболка Ника небрежно брошена рядом, раскладываю ее на постели, расправляю ладонью. Глажу мягкую ткань, сбрасываю полотенце и ложусь, накрывшись футболкой.
Зарываюсь в нее носом, задыхаясь от желания. Ткань пропитана его запахом — немного табака, дорогой парфюм и сам Никита.
Раньше он пользовался другим ароматом, но даже если бы мне завязали глаза, я бы узнала его по запаху.
Мягкий трикотаж ласкает соски, хочется потереться об него, подвигаться. Между ногами снова становится мокро.
Что он со мной сделал? Я себя чувствую пошлой и развратной, но стоит вспомнить горячий твердый язык, который теребит соски, лижет между такими же горячими мокрыми складками, становится все равно.
Ну и пусть. Я знаю, что ни с кем другим такого не будет.
