Я отворачиваюсь к окну, чтобы никто не видел моей немой истерики, и смотрю вниз, в темноту, которую время от времени разбавляют огоньки уличных фонарей.
Садимся на той же площадке, где ещё вчера я, сверкая бриллиантами, шла под руку с Маратом, а в душе теплилась надежда на спасение. Или это было позавчера? Невероятно, как всего за один день все в моей жизни перевернулось.
Я спешу как можно быстрей добраться до чёрного внедорожника. Хочется увидеть дочь, обнять ее, знать наверняка, что с моей крошкой ничего не случилось во время моего отсутствия.
А ещё надеюсь на то, что Давидов уже там, застыл неподвижной молчаливой статуей у окна, как он делает это обычно, и курит, раздражая меня этим ещё больше.
Но в доме тихо. Все уже спят. Мое солнышко тоже. Она кажется ещё меньше посреди этой огромной кровати и подушек. Я подхожу к ней на носочках, на лице растягивается улыбка. Осторожно поправляю одеялко, целую ее в лобик. Какое-то время неотрывно любуюсь дочкой, а потом беру чистые вещи и иду в душ. Смываю с себя грязь, кровь и ужас прошедшего дня.
Учусь дышать полной грудью заново, унимаю страх. А потом все же не выдерживаю и выхожу из комнаты. Замираю у двери напротив. Раздумываю несколько минут, берусь за ручку и вхожу в спальню Марата. Меня заполняет разочарование: не то чтобы я очень надеялась на то, что он окажется здесь, но все же...
Сейчас я виню себя в случившемся: если бы не занималась самобичеванием, не была бы такой упёртой, сделала бы, как велел Марат, и пришла к нему — чем бы это закончилось? Уж точно не ранением Давидова и моим похищением.
Никто не говорит мне, что с Маратом, никто не дает мне телефон, никто не реагирует на мои просьбы позволить связаться с ним. Теперь мне не разрешено даже выходить во двор, остается только слоняться по дому, играть с Дашей и помогать прислуге по дому, чтобы хоть как-то заполнить свободное время. Конечно же, я понимаю опасения охраны да и сама на всех поглядываю с недоверием, а ночью перетаскиваю письменный стол к двери, но даже это не помогает уснуть крепким спокойным сном.
Я вздрагиваю от каждого шороха, а тени во дворе пугают меня до чертиков. В такие моменты я завидую дочери: она ещё не понимает, что происходит и что прямо в эту минуту может остаться без отца.
Неизвестность убивает. Проходит день, два, три, сердце уже не на месте. Слишком долго нет никаких вестей от Давидова, но если бы с ним что-то случилось, то я бы знала, правда? Сплетни бы наверняка разнеслись по дому и меня не обошли бы.
