Он думал только о том, что слабеющая система защиты вынуждает нападающих терять квалификацию. Ему не приходило в голову, что слабая защита и слабое нападение - жесткие и сильные жернова, перемалывающие человеческие жизни, и между этими жерновами может оказаться любой, даже самый честный и порядочный человек, никогда не имевший дела с криминалом. Они слишком заигрались в свою обожаемую Программу, в собственные научные амбиции и забыли про людей.
Настроение испортилось. Евгений Леонардович торопливо собрал бумаги, сложил в портфель, вызвал машину и поехал домой. Поужинав, отпустил Розу, выключил верхний свет, оставил только бра над диваном и прилег, укрывшись пледом. Тянуло и ныло сердце, в горле стоял ком - верный признак того, что сосуды барахлят. Ответа от Владимира Игнатьевича пока нет. Хорошо, если они поймут, что Программу надо начинать разворачивать немедленно, пока еще не все жизни в этой стране перемолоты страшными жерновами правового беспредела.
А если не поймут?
И в этот момент профессор Ионов, отдавший Программе двадцать лет, вдруг понял, что ему все равно. Он больше не хочет участвовать во всем этом. Он не хочет работать в Фонде. Он не хочет заниматься Программой. Он не хочет воевать с Димой Шепелем из-за назначения его сына.
Пусть назначают кого хотят. Они породили монстра, который в течение последних пятнадцати лет методично и последовательно превращал страну в огромное кладбище сломанных и разрушенных судеб.
Евгений Леонардович задремал, лежа на диване, и увидел во сне себя, одиноко стоящего среди могил. Он не знал, кто эти люди, похороненные здесь, но отчего-то точно понимал, что виноват в их смерти.
Он плакал во сне, слезы катились по морщинистым щекам и тонули в мягкой подушке.
Через полтора часа Ионов проснулся. Он не помнил свой сон и не помнил, что плакал. Но он знал точно: решение принято. Он уходит. Это самое меньшее, что он может сделать, но надо же с чего-то начать.
Сентябрь 2005 г. - январь 2006 г."
