Как вы понимаете, возмущению и негодованию моих белобрысых ""обожательниц"" не было предела. Никто просто не ожидал, что я смогу так значительно продвинуться в результатах. Свято поклявшись не допустить моего первенства перед товаркой, за мной установили бдительный контроль.
В общем-то, жить это не мешало, больше забавляло. Придраться всё равно было не к чему. Поэтому, со спокойной душой, поддержкой Марты и княжны, продолжила оттачивать в себе даму. (Надо же, она там, всё-таки, обнаружилась.)
Однако, добровольные надзирательницы всё-таки дождались своего часа и моего ""прокола"".
Хотя, как это назвать — каждый рассудит по-своему. Дело в том, что я никогда не смогу смириться с тем, когда обижают слабых. На том, как говорится, и ""погорела"". Но если бы прошла тогда мимо и ничего не сделала — это была бы уже не я.
В общем, дело было так.
Возвращаясь вечером в комнату с традиционных занятий у Марты, в углу за колонной услышала какую-то приглушённую возню. Я бы, может и не обратила внимания, но в этот момент отчётливо прозвучали угрожающий шёпот и испуганный писк.
Поспешив в этот укромный угол, застала неприятную картину: трое девочек лет одиннадцати зажали в углу ""кофейницу""** лет восьми, которая, видимо, первый год находилась на обучении в институте. Больше всех напирала дородная матрёшка внушительных для своего возраста габаритов, изо всех сил пытаясь разжать тощий, намертво сжатый кулачок перепуганной малышки.
Ни секунды не задумываясь, я на полном автоматизме привычным приёмом выкрутила сопящей матрёшке руку и угрожающе нависла над всей этой троицей.
Понятия не имею, каким образом подобная компания оказалась в такой час без пригляда комнатных надзирательниц, но, учитывая, как некоторые барышни умудрялись по ночам пробираться из дортуаров в институтскую часовню, дабы помолиться за предметов своих обожаний, не то, что в коридор — ничего совсем уж необычного в этом не было. Кроме повода, по которому они здесь собрались.
— Что здесь происходит?! — зарычала я, продолжая удерживать нападающую в болевом приёме.
— Отпусти! Мне больно! — мявкнула та.
— Я знаю. Иначе какой в этом воспитательный смысл. Повторяю вопрос. Что здесь происходит?
Толстушка обозлённо пыхтела молча. Две её подружки, отодвинувшись в угол, испуганно смотрели на меня. Лохматая, растрёпанная от неравной борьбы, зарёванная жертва тихо всхлипывала, присев на корточки, продолжая до синевы сжимать кулачок.
— Покажи. — как можно спокойнее попросила я.
